— Ни-ни, не сомневайтесь! Я никому не враг — и себе тоже. Я ведь знаю, кто вы нынче. В смысле — за чьей спиной живете! Теперь кто вас хотя бы только подумает обидеть — и двух часов не проживет. Да я такого первый!.. Да вы не смущайтесь, мадам. Дело житейское, жить всем надо, и все живут, кто как может. Вам, скажем, повезло — так вы того и стоите. Я еще тогда это кишками почувствовал. В таких случаях ведь к улице не обращаются, а — рот зажал и в подъезд ближайший, а там ей уже самой кричать стыдно, да и что ее — убудет? Грубый мы народ, грубый. А я почувствовал, но ведь соображение у меня какое: тоже грубое; люди ведь видели, как я вас в кино повел, это вы там неизвестны были, а меня каждый знает, меня не заметить трудно, верно ведь? И вот, если бы я вас просто отпустил — а я ведь и в кино не стал вас ла… то есть, не стал досаждать насильно; но если бы отпустил, то надо мной смеялись бы: что. Задира, в пустой расход вошел? Мне надо было как-то с приличием из этого выйти — и чтобы вы не пострадали притом. Ну, вот я и придумал…
— Ну, и что же вы потом за мной — следили?
— Ну, рыбьи жабры!.. То есть в смысле: нет, конечно, но хотелось вас найти — вот чтобы извиниться. Стал искать. Я ведь помнил, где вас тогда встретил. Спрашивать. Ну, меня знают. И сказали: жила там-то, может, и сейчас тоже. Пошел. Старики там. Рассказали: ночью, мол, пришли, увезли, кто такие — не назвались, но машина была от большого начальства, точно. И тут меня как обухом по голове: тот парень ведь назывался Властелином, я подумал — он тень на плетень наводит, ну, а вдруг — правда? И это по его указу вас?.. Правду говоря, я тогда о нем плохо подумал. Но решил: а если он по-честному? Мало что Властелин, там ведь тоже и неплохие люди попадаются, среди них. Попросил ребят, стали приглядывать, издали, конечно — куда он ездит. Видим — а он и не скрывается. К вам сюда — как к себе домой. Ну, тут мы его зауважали… А по-вашему, он хороший человек?
— Очень! — сказала она с жаром.
— Вот и мы подумали. Тем более, что и управляет он верно. То есть мы, старые солдаты, так между собой судим. Теперь снова к войне идет — может, и нам выпадет поучаствовать, а это ведь, знаете, и дело достойное, да и разживешься чем-нибудь, жизнь свою поправишь… Только вот — не знаю, верно или нет, но ребята наши, то есть приятели, из десанта, которые и сейчас служат, говорят, что команда будет такая: один десант только воюет, а всем остальным — шиш. Но я не верю. Он человек понятливый, он свой народ так обижать не захочет. Он уж как-нибудь так сделает, чтобы на всех на нас войны хватило. А иначе будет большое недовольство. Живем ведь уныло — да что я буду вам говорить, вы ведь хотя раньше и в Первом цикле жили, но совсем рядом с нами Скудно живем, верно? Значит, никак нельзя нас лишать этого дела. Или неправ я?
Но Леза уже совсем пришла в себя, страх исчез. Этот дылда стал ей даже в чем-то нравиться. Простодушием, искренностью. Конечно, воспитание — увы… Но ведь он прав: все от жизни.
— Помогите встать. Задира… Не обиделись, что я вас так?
— Да меня все так зовут! Я и правда такой. Чего ж обижаться. Если бы я на это обижался, в наших кварталах половина народу на костылях ходила бы, а вторая — пластом лежала. Нет, мне от вас слышать приятно даже… Позвольте проводить вас?
— Но только до угла, хорошо?
Они прошли несколько шагов.
— А относительно войны… Мне трудно судить, Задира, я не мужчина, да и среди женщин не очень-то боевая. Трусиха. Но, наверное, есть в ваших словах правда. Хотя — а если убьют?
— Мадам! Разве же мы жить не хотим? Она хоть какая — жизнь — но все лучше никакой. Только это ведь война какая будет? Не знаю, придется ли и выстрелить. Они все уже ждут, когда минута придет — сдаваться. А мы не кровожадные. Но, конечно, с них возьмем. За беспокойство как бы. Да нет, никого не убьют…
— Ну, все. Задира. Дальше я одна.
— Счастливо, мадам. Очень я рад, что встретил. Поверите — как на душе полегчало. Вы идите спокойно, а я тут на углу еще постою, если кто что — вы только крикните, даже не громко. Услышу.
Она помахала ему рукой и пошла есть солененькое, о котором снова затосковала душа. Шла и корила себя: думала о человеке, как о последнем подонке. А разберешься — человек не из худших…
Было, было в памяти немало, чему улыбаться. Был, кстати, и повод для воспоминаний. Но…
И получилось так, что вечером — нет, не тем вечером, а уже следующего дня — Изар тоже заговорил о войне. Это наверняка означало, что в чем-то он не был уверен и теперь пробовал на ней. Леза же — не постельная грелка, но домашний секретарь-референт Властелина Державы — слушала по-прежнему внимательно, и лицо ее играло, как сигнальное табло. И в одном месте на нем зажегся красный свет такой яркости, что Изар невольно прервал сам себя, чтобы спросить:
— Тебе что-то не нравится?
— Хочешь, чтобы я сказала?
— Великая Рыба, да конечно же!
— Хорошо… — Она собралась с духом, вступая в первое в своей жизни деловое обсуждение. — Ты говоришь — война малыми, но стремительными силами. Я верно поняла?
— Былинка, "ты прямо стратег!..
