— Обожди, не то собьюсь… Так, верно?
— Да. Это дает нам преимущества — я уже говорил…
— Я помню. Может быть; ты и прав. Но есть другая правда, мне кажется. И не одна. Например — наша, женщин. Какой бы легкой ни оказалась эта война, но пока она закончится, матери и жены будут жить в страхе за своих мужчин. Ведь и победителей убивают. А страх заразителен — в этом я больше разбираюсь, поверь. И по-моему, пусть лучше боятся многие — но очень недолго, чем одна часть, но продолжительное время. Ведь все равно остальные тоже не найдут покоя, ожидая: а вдруг понадобятся подкрепления? Я помню, Изар. Я ведь тебе говорила: мой отец погиб на войне. Но пока он еще был жив, и даже пока еще не воевал, а другие уже были призваны — помню, как изводилась мама. Или это, ты считаешь, не заслуживает внимания?
— Нет, не думаю, — проговорил он задумчиво. — Наверное, ты права, травка моя, прекрасный цветок. А какие еще правды?
— Та была женской. Но есть еще и мужская. Изар, вот сам ты: ведь воевал когда-то — помнишь, ты рассказывал…
— Да. Была такая пора. Недолгая, правда, но была.
— А теперь скажи: если начнется война — ты пойдешь на нее?
Властелин вздохнул.
— Теперь я — Верховный Главнокомандующий. И воевать мне суждено лишь по карте. Даже приближаться к зоне активных действий запрещено.
Он пожал плечами:
— Да и не будет войны. Не хочу я. Не ко времени. Торговать надо, а не драться. Создавать новую историю… Ну, один рейд, может быть, проведем — чтобы генералы утихомирились. Нельзя раздражать генералов…
— Ну, а если бы все-таки — ты захотел бы?
Он мечтательно прищурился.
— Если бы… Эх, Былиночка, если бы мне опять за штурвал, да ведомых сзади, да на бреющем — над порядками противника… — Он мотнул головой, махнул рукой. — Не судьба больше. Мои войны миновали. Да и вообще — мальчишество это…
— И все же ты, все понимая, от этого страдаешь, верно? А в Державе таких — миллионы, бывших и нынешних солдат, которые останутся без этой вашей мужской радости… и без трофеев тоже. А ведь мы небогато живем, даже бедно, если честно сказать.
— Ты-то откуда знаешь?
— Ну, Изар… Позабыл уже, откуда взял меня?
— Прости, Леза. Знаешь — забыл. М-да… — Он скрестил руки на груди, постукивая пальцами по плечам. — Действительно. Победителей будет мало, а обиженных — много, много. Но не воевать же из-за этого всерьез, на самом деле! Мы сейчас ведем торговые переговоры, надо, чтобы нам поверили; я и с этим единственным рейдом буду тянуть, как только смогу.
— А если все-таки тебе миром не отдадут того, что ты хочешь?
— Тогда… Ну, тогда другое дело. Тогда придется показать, кто силен.
— А кто силен — тот и прав?
— Не мы это придумали. Так повелось в жизни. Ну что же, могу твердо пообещать тебе: если все-таки заставят нас воевать, я твой совет запомню. И использую…
Теперь Леза — сегодняшняя, на диване — улыбалась уже совсем весело.
Нет, прав Изар: свои деньги она отрабатывает. И если… Нет, ей, конечно же, никакая война не нужна, и сегодня — меньше, чем когда бы то ни было. Потому что… Но если все-таки заставят — ее совет придется как раз кстати. И он это оценит. Уже оценил.
Сегодня должна была возвратиться делегация с Лезара. От того, что они привезли, зависит: быть миру или войне. Быть может, Изар сам этого еще не понимает. Но она точно знает: именно так обстоит дело.
Ну что же это, действительно! Долго ли ей еще страдать от неизвестности? Изар — лучший из мужчин во всех мирах, но и ему порой не хватает тонкости чувств. Неужели нельзя было позвонить, хотя бы в двух словах рассказать о результатах переговоров? Какая-то тупая бесчувственность!
Тут же она одернула себя: нет, его можно простить. Потому что он знает, как обрадует ее успешный исход — или огорчит неудача — и хочет в этот миг быть с нею рядом, разделить радость или печаль.
Дверь? Шаги. Приехал!..
Леза кинулась ему навстречу.
— Ну? Ну?
И по выражению его лица увидела: неуспех.
Изар, однако, старался держаться бодро.
— Ничего, — сказал он. — Ничего… Это ведь не единственная наша попытка. Кроме этой, официальной делегации, мы без шума отправили еще несколько — с таким же заданием. Если хоть один из миров согласится, мы это сразу же используем. Ладно, Былинка, еще будет по-нашему. Создадим мы себе такую историю, что все завидовать станут. Благородную. Красивую. Без насилий, без убийств, хотя с героизмом, с высокой честью.
— Ты сядь, сядь. У тебя и правда усталый вид…
— Что же удивительного.
— Изар… А ты думаешь, это возможно — чтобы у вас, на самом верху Власти, обходилось без всех этих ужасов?
— О чем ты?
— Об убийствах. О насилии…
— Сегодня — нельзя. Этого не поймут. Но в конце концов… Это долгая песня, Былинка, но и у нее есть конец. Сперва создадим историю. Потом постепенно добьемся, что все поверят — другой у нас и не было. И тогда естественным покажется, что народ с таким прошлым, как наш, не желает иметь ничего общего с этими, как ты сказала, ужасами. И все произойдет как бы само собой…
Только теперь он сел, наконец, в кресло, откинул голову. Позвал ее. Она прижалась. Помолчали. Потом она сказала негромко:
— Изар… Я тебе правда жена?
