347 Эту фразу мог бы сказать о себе и сам Толкин – всю жизнь он относился к деревьям как к своим личным друзьям и тяжело переживал, когда они гибли под топором, особенно если в этом не было никакого смысла.
348 Синд. «тонкая береза».
349 Окончание создано переводчиком искусственно по аналогии с топонимом Энтвейя, что является по отношению к тексту некоторой вольностью (см.
350 См. прим. 317.
351
352 В Англии рябина не считается съедобной ягодой.
353
354 Согласно древнескандинавской традиции, бог Один иногда ходил по лесам в виде старика с посохом, одноглазого, седобородого, в широкополой шляпе (на это указывает К. С. Фрейзер в статье «Так чье же это все-таки Кольцо?» (Mallorn, N 25, 1988 г.). Фрейзер отмечает, что в письмах Толкин и сам допускал некоторое сходство Гэндальфа с Одином).
355 Этот эпизод перекликается с Преображением Христа на горе Фавор, чему свидетелями были три его ученика – Иоанн, Иаков и Петр. Христос предстал перед ними преображенным, в ореоле неземного света, так что устрашенные ученики «пали на лица свои»; когда же они решились поднять глаза, то увидели, что Христос беседует с Моисеем и Илией, величайшими пророками древности, о своей смерти и воскресении. Гэндальф, конечно, не Христос, но в скрытой здесь отсылке к евангельскому эпизоду таится намек на «прикровенную» связь книги с христианской традицией. Текст «осведомлен» о Христе, хотя герои о Нем ничего не знают. Эта отсылка, как и многие другие скрытые в тексте цитаты, ничего не добавляет к непосредственному смыслу эпизода, только помещает его в неожиданный контекст, создает символический «фон», дополнительную «подсветку».
356 Гэндальф является одним из ангелов подчиненной иерархической ступени, Майяр(ов). Умерев в одном из воплощений, он, как и Саурон (см. прим. 79), может воплотиться вновь, но делает это, в отличие от Саурона, не по своей воле, а по велению высших сил; участвует ли в этом сам Эру или только архангелы, Валар(ы), остается неизвестным. Таким образом, воплощение и «воскресение» Гэндальфа не имеют ничего общего с воплощением и воскресением Христа, который жил и умер как человек (Гэндальф отличается от людей по многим признакам) и воскрес в прежнем теле, предваряя, согласно канонам, общее воскресение людей, и не «волей высших сил», как Гэндальф, но силой Собственного Божества. Евангельское Воскресение создает символический «фон» чудесному возвращению Гэндальфа, но, как уже говорилось в предыдущей статье, такой «фон» у Толкина, как правило, не оказывает непосредственного влияния на сопряженный с ним эпизод.
В письме к М. Стрэйту (начало 1956 г., П, с. 236) Толкин пишет: «Творец ни в этой повести, ни вообще в моей мифологии не «воплощается». Гэндальф – Его творение. Его роль как «волшебника» – это роль ангела или посланника Валар(ов) (Правителей Мира): он должен помогать разумным существам Средьземелья в их противостоянии Саурону, который в ином случае… был бы для них врагом чересчур могущественным… Ситуация в мире с падением Сарумана ухудшилась настолько, что «добро» встало перед необходимостью бо́льших, нежели прежде, усилий и жертв. Так, Гэндальфу пришлось вступить в схватку со смертью и погибнуть; но он вернулся, или был, по его словам, «послан обратно», наделенный большей силой, нежели прежде. Может, при чтении этого эпизода кому-то на ум придет евангельское Воскресение, но «воскрешение» Гэндальфа с евангельским Воскресением ничего общего не имеет. Воплощение Бога бесконечно больше, и я никогда не осмелился бы писать о чем-либо даже отдаленно близком к этому. Я всего-навсего пишу о Смерти как о составной части физической и духовной природы человека – а также о Надежде без гарантий».
<<Королевский сын Кенелм лежит в Кленте под кустом орешника, с отрубленной головой.>>
Клент находится в самом центре древней Мерсии, прототипа Рохана, и, хотя по смыслу связи между стихами нет, Толкин мог намеренно использовать этот древний ритм для создания определенной атмосферы (Шиппи, с. 237).
