– До Ворот отсюда, наверное, с версту ковылять, и все по слякоти, — пробормотал Пиппин. — Хорошо бы потихонечку улизнуть — и назад, в караульню. Зачем мы только сюда притащились? Кому мы тут нужны?
Гэндальф подошел к двери Орфанка и постучал в нее посохом. Дверь ответила звоном и гулом.
– Саруман! — крикнул Гэндальф громко и повелительно. — Выходи!
Несколько мгновений все было тихо. Наконец ставни над дверью отворились, но черный проем был пуст.
– Кто вы? — прозвучал откуда–то сверху голос. — Чего вы хотите?
Теоден вздрогнул и поднял глаза.
– Я знаю этот голос, — произнес он. — Будь проклят тот день, когда я впервые прислушался к нему!
– Приведи Сарумана, если ты теперь у него в лакеях, Грима Червеуст, — потребовал Гэндальф. — И не заставляй нас тратить время попусту.
Окно захлопнулось. Парламентеры ждали. И тут из Башни внезапно послышался другой голос, низкий, мелодичный и с первых же звуков завораживающий. Те, кто слушал этот голос без должной осторожности, не могли впоследствии повторить ничего из услышанного, а если кто и мог, то дивился потом, как мало силы оставалось в тех же самых словах, произнесенных другим человеком. В памяти обычно сохранялось только неизъяснимое наслаждение самими звуками его голоса, а все, что говорил этот голос, казалось настолько мудрым и неоспоримым, что в сердце слушавшего рождалось желание согласиться с этим голосом не раздумывая, дабы показаться столь же мудрым. Речи же тех, кто стоял поблизости, звучали плоско и неуклюже, а если вдобавок шли вразрез со словами Сарумана, то зачарованного охватывала ярость. На некоторых колдовство действовало, только когда голос обращался именно к ним: стоило Саруману обратиться к кому–нибудь еще, как они приходили в себя и начинали посмеиваться. Так человек, постигший секрет фокуса, улыбается, наблюдая за доверчивыми жертвами обманщика–иллюзиониста. Однако многих околдовывал не смысл речей, а самый звук голоса, и для таких людей не имело значения, к кому обращена речь: они оставались под действием чар навеки. Где бы они ни находились, в ушах у них звучал этот вкрадчивый шепот, указуя, наставляя, подстрекая. Равнодушно Сарумана не мог слушать никто, и никто не мог отказать ему в просьбе или ослушаться его повелений, не призвав на помощь все свои разум и волю, — если, конечно, разум и воля ему еще принадлежали[405].
– Так что же? — спросил голос кротко и безгневно. — Почему вы нарушили мой отдых? Почему не даете мне покоя ни днем ни ночью?
Это был голос добросердечного, мирного человека, искренне опечаленного обидой, которой он никак не заслужил.
Все, вздрогнув, подняли глаза. Никто не слышал, как Саруман появился на балконе. У решетки, взирая сверху на парламентеров, стоял старец; он был закутан в широкий плащ, цвет которого определить было непросто, — стоило перевести взгляд, как оттенки менялись. Лицо у старика было длинное, лоб высокий, глаза глубоко посаженные, темные, бездонные. Взгляд их был суров, но благостен и слегка утомлен. В белых волосах и бороде еще пробивались черные пряди — особенно на висках и возле рта.
– Похож, да не совсем, — пробормотал Гимли.
– Ну что ж, давайте поговорим, — мягко продолжал голос. — По крайней мере, двоих из вас я знаю по имени. С Гэндальфом я знаком хорошо и не тешу себя надеждой, что он явился ко мне искать помощи или совета. Но ты, Теоден, Владетель Роханских Степей, благородный отпрыск славного племени Эорла, достойный сын трижды прославленного Тенгела! Почему ты не пришел с миром? Давно желал я увидеть тебя, о могущественнейший из западных Королей, и никогда не искал встречи с тобой так усердно, как в последние годы. Я надеялся предостеречь тебя от неразумных, опрометчивых советов, которым ты следовал так слепо. Неужели я опоздал? Невзирая на обиды, которым я подвергся и в коих — увы! — повинны и роханцы, я предлагаю тебе помощь, ибо в конце пути, на который ты вступил, о Король, тебя ждет неминуемая гибель. Воистину, один только я могу протянуть тебе руку спасения!
Теоден открыл рот, словно собираясь ответить, но промолчал — только поднял глаза на Сарумана, стоявшего, слегка перегнувшись через решетку и устремив на Короля проникновенные черные очи. Затем Теоден перевел взгляд на Гэндальфа. Казалось, Король в замешательстве. Гэндальф стоял молча, словно отстранясь от происходящего, — ни дать ни взять каменное изваяние. Можно было подумать, что он ожидает какого–то сигнала, которого еще нет. Всадники заерзали в седлах, зашептались, одобряя слова Сарумана, и снова смолкли, зачарованные. Никогда Гэндальф не говорил с их Королем так учтиво и возвышенно! Как смел этот заезжий волшебник вести себя с Владыкой Рохана так своевольно, не оказывая ему должного почтения? Сердца этих простых людей внезапно омрачила тень великого страха: а вдруг Гэндальф действительно ведет Рохан во тьму, к бесславному концу, в ничто? Саруман же, казалось, манил Короля на порог, за которым брезжило избавление, и в полуотворенную дверь за его спиной проникал луч света.
Наступило тягостное молчание.
Гном Гимли не выдержал.
