Впереди в тусклом полумраке простирались бескрайние топи. Над темными, гнилыми болотными окнами вился и клубился туман. В стоячем воздухе висело удушливое зловоние. А там, далеко, почти на юге, маячили горные бастионы Мордора — черная гряда лохматых туч, кочующих над туманным, сулящим неведомые опасности морем.
Теперь Голлум мог делать с хоббитами все что угодно. Они не знали, да в таком тумане не смогли бы и определить, что, по сути, находятся всего лишь у северной оконечности болот. Настоящая трясина начиналась правее. Знай хоббиты эти края получше, они могли бы, пожертвовав парой дней, вернуться назад, обогнуть болота с севера и по твердым, хорошим дорогам дойти до каменистой пустоши Дагорлад, где пред Вратами Мордора в древности разразилось знаменитое сражение. Впрочем, толку в этом путешествии было бы немного. Бесплодная пустошь не обещала никакого укрытия, к тому же Дагорлад был изрезан дорогами, которыми постоянно пользовались орки и другие слуги Врага. Даже лориэнские плащи не спасли бы хоббитов на тех путях.
– Куда пойдем, Смеагол? — спросил Фродо. — Неужели надо непременно брести через эти зловонные болота?
– Вовсе нет, — ответствовал Голлум. — Вовсе нет! Особенно если хоббитам не терпится поскорее добраться до темных гор и засвидетельствовать Ему свое почтение. Чуть–чуть назад, чуть–чуть вбок, — он вытянул тощую руку, показывая на северо–восток, — и хоббиты выйдут на твердые, холодные дороги, а дороги приведут их к воротам Его страны. Там Его слуги, много–много. Они нарочно высматривают гостей и очень им радуются, да, да. Берут под руки и ведут прямо к Нему, о да. Его Глаз днем и ночью на тех дорогах. Когда–то он заприметил там Смеагола, и его схватили. — Голлума передернуло. — Но с тех пор Смеагол многое узнал, о да, о да! У него есть глаза, у него есть ноги и нос тоже. Теперь я знаю другие пути. Трудные, да, не такие короткие, да. Но гораздо лучше. Там он вас не увидит. Слушайте Смеагола! Он может провести вас через трясину. Там вас укроет туман. Хороший, густой туман. Идите за Смеаголом, только осторожно, след в след! И тогда, может быть, вы успеете уйти довольно далеко, прежде чем Он вас поймает, — да, да, очень может быть!..
Уже наступил день — угрюмый и безветренный. Над топями лежали тяжелые, зловонные толщи тумана. Сквозь низкую, сплошную пелену туч не пробивалось ни лучика. Голлум, по всей видимости, хотел сразу идти дальше, не теряя ни минуты, так что после краткой передышки они вновь пустились в дорогу и вскоре оказались отрезаны от всего мира. Горы — и те, с которых они спустились, и те, куда они держали путь, — скрылись из виду. Путники брели медленно, друг за другом: Голлум, Сэм, Фродо.
Было впечатление, что усталость одолевает Фродо больше, чем остальных, и, хотя шли они медленно, Фродо то и дело отставал. Вскоре обнаружилось, что трясина тянется не сплошь. Болото состояло из прерывистой цепи широко разлившихся луж, влажных мшаников, блестящих окóнец и извилистых полузаросших ручьев, среди которых наметанный взгляд искушенного проводника вполне мог отыскать вихляющую, но надежную тропку. Голлум был искушен достаточно, однако здесь требовалось все его умение. Принюхиваясь, он вертел головой на длинной шее и беспрестанно что–то бормотал. Иногда он поднимал руку, веля хоббитам стоять на месте, а сам на четвереньках проползал немного вперед, проверяя, не слишком ли там топко, а иногда припадал ухом к земле, точно прислушиваясь.
Вокруг все было однообразно до тошноты. В этом заброшенном краю все еще царила промозглая зима. Здесь не встречалось никакой зелени — только накипь лиловых водорослей колыхалась на мутных, угрюмых водах. Кое–где в тумане вырисовывались ости сухих колосков травы и гниющие стебли тростника — тощие призраки давнего, позабытого лета.
К полудню слегка прояснилось. Туман поднялся, поредел и стал прозрачнее. Где–то там, над плотными испарениями земли, в торжественно–ясных странах, над белой облачной твердью свершало свой извечный путь солнце, но здесь, внизу, только бледный помутневший призрак дневного светила угадывался сквозь толщи пара. Он не грел, не вызывал к жизни красок, но Голлум корчился и ежился даже от такого слабого напоминания о Желтом Лице. Наконец он остановил отряд, и путники примостились у края густых камышовых зарослей, как маленькие затравленные зверьки. Стояла глубокая тишина; только иногда пустые соцветья слабо скреблись об ее поверхность, не нарушая глубины безмолвия, да сухие стебли почти неслышно шелестели от неощутимых движений воздуха.
– Ни одной птички! — скорбно молвил Сэм.
– Ни одной птички! — повторил Голлум. — Птички хорошие. — Он облизнул губы. — Тут птичек нету. Гадючки, червячки — это да. Много всяких тварей, таких, что живут в воде… Много, много разных гадких тварей. А птичек — ни–ни, — уныло закончил он.
Сэм покосился на него с отвращением.
