Он пошел первым, а за ним все остальные, включая и дона Лотарио. Молодой испанец с удовлетворением отметил про себя, что это событие воспринято членами Общества не так легко и бесстрастно, как можно было ожидать, судя по высказываниям некоторых из них. Лица у всех сделались серьезными, почти торжественными.
Дверь в салон была распахнута настежь. На софе как живой сидел граф Бомон. На полу у его ног лежал пистолет, и только кровь, струившаяся по его светлому жилету, говорила о его насильственной смерти.
Вошедшие сгрудились вокруг умершего, и дон Лотарио с мрачным любопытством оглядел труп. Глаза покойного были полузакрыты, рот приоткрыт. Граф был не бледнее обычного, а на его лице застыло уже знакомое всем выражение меланхолического спокойствия.
Лорд Бильзер закрыл графу глаза.
— Пуля попала прямо в сердце! — заметил он. — Мир его праху. Постойте, я вижу на столе перо и бумагу! Вероятно, он оставил нам несколько строк.
Лорд подошел к столу и, взяв в руки записку, огласил ее содержание:
— «Последнее слово к моим друзьям.
Я принял смерть, ибо жизнь не имеет для меня никакой цены. Единственная цель, к которой я стремился, — стать президентом нашего Общества. Эта честь мне оказана, и, чтоб быть достойным ее, я наконец сделал шаг, которого давно жаждал. Я желаю своим коллегам всего наилучшего и прошу располагать моим состоянием, согласно уставу. Прошу лишь принять в расчет завещание, составленное мною при вступлении в Общество.
Кроме того, я бы хотел, чтобы мое имя было занесено в книгу с одним-единственным примечанием:
Пусть лорд Бильзер возьмет на себя труд отправить медальон, что лежит на столе, и коротенькую записку, что находится рядом, по известному ему адресу.
Эти слова были выслушаны молча, и трое членов Общества приступили к своим обязанностям: раздеть усопшего и дать в газеты извещение о его смерти.
Миновало две недели. Дон Лотарио почти ежедневно наведывался в Общество самоубийц. Свел он знакомство и с донной Эухенией.
Впрочем, никаких перемен к лучшему в нем не произошло. С каждым днем душа его страдала все сильнее, он делался все более мрачен. Сердце не покидала та самая мучительная боль, и сквозь мрак, постепенно поглощавший все его стремления и желания, его внутреннему взору ясно виделись лишь блестящие глаза Терезы.
В тот вечер в доме донны Эухении Ларганд, или, как мы будем ее называть, Эжени Данглар, собралось небольшое общество, где присутствовал и дон Лотарио. Кроме него, здесь находился молчаливый господин весьма преклонных лет, который сопровождал певицу из любви отчасти к искусству, а отчасти к путешествиям и оказывал ей покровительство. Был приглашен и уже знакомый нам лорд Бильзер. Как и на всех приемах, которые устраивала хозяйка дома, была здесь также и ее подруга Луиза д’Армильи.
Эжени была в ударе — всего несколько часов назад она привела в восторг оперных завсегдатаев, исполнив с непревзойденным мастерством партию донны Анны в «Дон Жуане» Моцарта. Она оживленно говорила об английской публике — казалось, ей очень нравится в Англии. Ее темные глаза — весьма своеобразные, по утверждению многих, ибо они пылали огнем, не излучая тепла, — светились живым блеском, особенно когда она смотрела на дона Лотарио, что, впрочем, случалось очень часто. А молодой испанец по своему обыкновению спокойно и внимательно прислушивался к разговору, почти не принимая в нем участия.
