В уже знакомой нам комнате дома на улице Меле, где мы недавно видели Валентину Моррель в кругу родных ее мужа, в тот день находился лишь Эмманюель Эрбо. Он был бледен, выглядел растерянным и от волнения не находил себе места, расхаживая по комнате.
Болезнь жены, которая последовала за родами и усугубилась случайно до нее дошедшим известием о смерти Морреля, невозможность из-за этого самому покинуть Париж, отсутствие вестей от Валентины и ее покровителя — эти обстоятельства способны были повергнуть в уныние и печаль любое сердце.
Вошедший слуга передал Эмманюелю письмо. Господин Эрбо распечатал его и, пораженный написанным, перечитал еще несколько раз.
«Наш друг уже в Париже, — говорилось в письме. — Это тот самый человек, которому Ваше семейство издавна считает себя многим обязанным. Неблагоприятные обстоятельства не позволяют ему прийти к Вам открыто, как во время первого приезда в Париж. Поэтому по истечении часа с той минуты, как получите это письмо, откройте в своем саду калитку и впустите того, кто произнесет слова „Томсон и Френч“».
— «Томсон и Френч»! Да, да, это он! — не помня себя от радости, вскричал Эмманюель. — Именно так назывался банкирский дом, вексель которого выкупил граф Монте-Кристо, спасая моего тестя! Это граф, и никто другой! Слава Богу! Теперь снова есть надежда!
Он поспешил было к дверям, но, подумав, остановился.
— Нет, нет, эта весть только взволнует Жюли, и ничего больше! Значит, через час!
Ближайшие четверть часа, которые он провел у постели больной жены, казались ему бесконечными. За десять минут до назначенного срока он уже был у калитки сада, выходившего на тихую улицу. Точно в указанное время в калитку постучали и кто-то произнес долгожданные слова «Томсон и Френч». Эмманюель моментально распахнул калитку и немного опешил от неожиданности: перед ним стоял вовсе не граф Монте-Кристо. Это оказался сгорбленный, седой старик, одетый очень скромно, почти бедно.
— Добрый день, господин Эрбо, — сказал он, войдя в сад и сразу же закрывая за собой калитку. — Надеюсь, мы здесь одни и нас никто не слышит?
— Никто! — поспешно ответил Эмманюель, не сводивший глаз с незнакомца. — А вы, сударь… что привело вас ко мне?
— Как, вы не узнали меня в этом обличье? — смеясь, воскликнул неизвестный. — Неужели я так изменился?! Что ж, тем лучше! Так вот, я — Эдмон Дантес, собственной персоной!
— Да, да, теперь я и сам вижу! — обрадованно промолвил Эмманюель и, схватив руку графа, горячо пожал ее. — Слава Богу, что вы приехали! Ах, господин граф, вы появились в такое тяжелое время! Моррель мертв, Валентина далеко, моя жена больна!
— Именно поэтому я здесь! — сказал граф Монте-Кристо. — А теперь пойдемте в эту милую беседку, где нас никто не увидит и не услышит. Мне хотелось бы разузнать у вас обо всем, что произошло.
Они отправились в беседку, где завязался долгий разговор, из которого Монте-Кристо узнал только то, о чем ему было уже известно со слов аббата и герцога. Единственным источником сведений, которым располагал Эмманюель, было письмо Валентины. Обращение к властям не дало никакого определенного результата, хотя его еще раз заверили, что Моррель не был казнен, ему удалось бежать. Вероятно, болезнь жены помешала Эмманюелю Эрбо продолжить поиски истины. Иначе бы он, конечно, узнал, что капитана Морреля судили вместо настоящего преступника, а затем отправили в психиатрическую лечебницу.
— Утешьтесь, друг мой, — успокоил граф, невозмутимо выслушав невеселое повествование Эмманюеля. — Макс жив, правда, находится в тюрьме. Прошу вас только об одном: заботы о его освобождении предоставьте мне. Вторая моя задача — выяснить судьбу Валентины и соединить ее с мужем. Обо всем этом никому ни слова. Никто не должен знать, что я еще во Франции, больше того — в Париже. Оставайтесь с женой и приложите все усилия, чтобы она поправилась. А теперь прощайте, мне дорога каждая минута.
— О, господин граф, вы снова наш спаситель! Да вознаградит вас Бог! — вскричал Эмманюель со слезами благодарности. — Так вы не вернетесь вместе с Максом? Вы покидаете Париж и не оставляете мне надежды вновь увидеть вас?
— Все это еще неясно мне самому, мой друг! — ответил Монте-Кристо. — Передайте Жюли, что Макс жив. Это подействует на нее лучше любого лекарства!
С этими словами граф удалился, провожаемый радостно возбужденным Эмманюелем. Однако прежде, чем он достиг калитки, из дома поспешно вышел старик слуга, издали размахивая зажатым в руке письмом. Монте-Кристо немедленно спрятался за установленной в саду статуей, опасаясь, что слуга заметит его.
— Письмо! Письмо из Берлина! — кричал старик.
