Лодка пристала к берегу, и спустя несколько минут Вольфрам увидел, как француз карабкается по скалам. При нем было ружье и охотничий нож. Впрочем, молодого человека это обстоятельство ничуть не смутило: мормоны никогда не удалялись от поселка без оружия. Они постоянно опасались нападения индейцев. Кроме того, в случае удачи можно было поохотиться.
Когда юноша смотрел на француза, его взгляд был полон мрачной гордости и презрения. Вопреки ожиданиям, соперник не испытывал перед ним ни смущения, ни робости. Он невозмутимо приветствовал Вольфрама, глядя ему прямо в глаза.
— Простите, что я помешал вам, господин Вольфрам!
— Придется простить, — недовольно ответил молодой человек. — Что вам угодно?
— Речь пойдет о девушке, которая некогда была дорога вам. — Бертуа прислонил ружье к скале. — Правда, не знаю, намерены ли вы уделить ее особе сколько-нибудь внимания. Надеюсь, что да.
— Вы надеетесь? — Вольфрам презрительно скривил губы. — Какое, право, бескорыстие! Вы — избранник Амелии, вы — ее муж или скоро будете им! И посвящаете постороннего в дела вашей супруги?
— Похоже, вы раздражены, господин Вольфрам, — спокойно заметил Бертуа. — Между тем то, что я должен вам сообщить, требует величайшей осмотрительности и ясности ума. Поэтому позвольте мне прежде разъяснить одно обстоятельство. Амелия никогда не будет моей женой!
— Как?! Что за чертовщина?! — с горечью вскричал Вольфрам.
— Никакой чертовщины, самая что ни на есть реальность! — сказал француз так серьезно, что Вольфраму стало почти неловко за свое поведение. — Я слишком высоко ценю мадемуазель Амелию и слишком трезво — свои собственные скромные заслуги, чтобы надеяться на взаимность такой девушки. Ее судьба всегда вызывала у меня сочувствие, и, когда я понял, что домогательства Уипки ей неприятны, а повторное сближение между вами не так уж невероятно, я предложил ей руку, но лишь для того, чтобы дать ей время. Вот истинная причина моего сватовства. Вы не должны видеть во мне ни соперника, ни врага!
— Очень любопытно! — ответил Вольфрам все еще насмешливым тоном. Затем, видимо поняв, что перед этим человеком незачем разыгрывать из себя высокомерного и оскорбленного, заговорил уже совсем по-другому: — Если это так, благодарю вас! Но прежде вам следовало сказать об этом Амелии!
— Ей все известно, — ответил Бертуа. — Мое решение созрело в ту минуту, когда Уипки заявил о своих притязаниях, и я шепнул мадемуазель Амелии о своем намерении.
— Хорошо. А что вы собирались сообщить мне?
— Ничего утешительного, — ответил француз. — Дела вашей спутницы приняли плохой оборот. Судите сами, я расскажу вам все как есть.
Вольфрам весь превратился в слух. Он чувствовал, что француз сказал ему правду, что перед ним человек, которому чужды фальшь и лицемерие. Его охватило удивительно приятное ощущение: возможно, Амелия его по-прежнему любит. Если она действительно приняла предложение Бертуа, чтобы выиграть время, у него еще оставалась надежда. И разве не Амелия произнесла таким трагическим тоном: «Вы несправедливы ко мне, Вольфрам, и когда-нибудь поймете это!»
Он опустился на камень. Бертуа присел рядом.
— Вот как обстоит дело, — продолжал француз. — С самого начала я был убежден, что предложение Уипки не случайность, а плод зрелого размышления. Он, видимо, знал, что вы отказались от всяких притязаний на руку своей спутницы. Поскольку он, если не ошибаюсь, честолюбив и тщеславен и стремится расширить свое влияние, брак с умной и образованной Амелией будет ему, несомненно, на пользу, стоит только преодолеть первую зависть мормонских жен. О ее внешности я уже и не говорю. Словом, я приготовился, что Уипки попытается всячески вставлять мне палки в колеса. И в самом деле, он явился ко мне уже на следующее утро. Со свойственными ему хитростью и лукавством он принялся внушать мне, что простому мастеровому вроде меня от такой жены, как Амелия, толку будет мало, что он найдет мне другую, богатую и работящую, жену. Поэтому, настаивал Уипки, я должен отказаться от своего намерения. Я отвечал ему, что не собираюсь этого делать, потому что люблю Амелию. Он рассердился, напомнил мне, что у мормонов я без году неделя и всем якобы бросится в глаза, если новичок пойдет против признанного иерарха общины. Однако я твердо стоял на своем, и он удалился крайне недовольный.
Я предвидел, что Уипки будет строить мне козни, и, делая вид, что тружусь как ни в чем не бывало, внимательно наблюдал за ним. Он долго советовался с пророком и наиболее влиятельными из старейшин. Вчера утром ко мне пожаловал сам Бригем Янг и после массы уверток и извинений сказал мне, что совет старейшин решил просить меня отказаться от француженки в пользу брата Уипки и что он надеется на мое благоразумие.
