— Так вот, не согласитесь ли вы покинуть мормонов вместе со мной? Правда, я еще не знаю, пойду ли на это. Да и осуществить такой побег будет нелегко. Мормоны уверены, что я им многим обязан, и будут пытаться удержать меня. Добраться отсюда до ближайших обжитых мест тоже будет непросто. Впрочем, это пустяки! Вы согласитесь сопровождать меня?
— Лишь при одном-единственном условии: как только мы доберемся до города или поселка, вы предоставляете мне средства и возможность вернуться во Францию! Это ваш долг! И, ей-Богу, я требую не так уж много!
— И вы хотите вернуться во Францию без меня? — недовольно спросил Вольфрам.
— Я не стану препятствовать вам сопровождать меня, — холодно ответила Амелия.
— Ну, тогда вам лучше всего остаться здесь! — с горечью сказал Вольфрам. — Я вижу, это самое разумное, что вы можете сделать. Довольно! Я предложил вам бежать, а вы мне отказываете!
— Да, отказываю, если вы сразу же не согласитесь на мое условие! — ответила Амелия.
Вольфрам помедлил, затем порывисто поднялся.
— Пора возвращаться, Амелия! — промолвил он. — И если сегодня мы видимся в последний раз, то прощайте!
— Прощайте, Вольфрам! — Амелия всеми силами старалась сохранить спокойствие. — Желаю вам на новом месте обрести спокойствие, которого вы не нашли со мной, и пусть добрые дела, какими вы, может быть, еще облагодетельствуете своих ближних, избавят вас от угрызений совести. Впрочем, не будем вспоминать об этом!
Вольфрам шел опустив голову, Амелия — рядом с ним. Знать мысли и чувства, обуревавшие молодого человека, она не могла, но, пожалуй, догадывалась. Ее сердце терзали сомнения. Неужели ей и в самом деле не суждено вновь увидеть его? Способен ли он вот так взять и уйти? Прежде она считала это возможным. Прежде — но не теперь. Разве его слова все еще не были полны любви к ней? Но она должна быть спокойной, холодной, непреклонной. Женщине, даже если она страстно влюблена, не следует забывать об осмотрительности. Пылая неподдельной страстью, она обязана казаться равнодушной — по крайней мере в отношении таких натур, как Вольфрам. Амелия чувствовала: если она поддастся ему, то целиком окажется в его власти.
Они молча шли рядом, пока не добрались до дверей дома, где жила Амелия.
— Прощайте же, прощайте навсегда! — сказал Вольфрам. — Прощайте, Амелия! Да благословит…
Однако нечто необузданное, нечто демоническое в его натуре даже в такую минуту не позволяло ему произнести благословение, уже готовое сорваться с губ. Он боялся, что Амелия сочтет его слабым. Он страшился смягчиться, разжалобиться.
— Да благословит вас Бог и да простит вам все, что вы совершили! — твердо произнесла Амелия, как бы желая закончить недосказанную Вольфрамом фразу.
Он еще колебался, однако та же сила, которая заставила его покинуть родину и Европу, — сила, называемая упрямством и эгоизмом, — вновь одержала победу. Он повернулся, быстро зашагал к берегу и прыгнул в лодку. Но спустя некоторое время силы покинули его. Он бросил весло и разразился судорожными рыданиями.
— Все пропало! Она не любит меня больше! — бормотал он, глотая слезы и всхлипывая. — Она презирает меня — и поделом!
Прошло три дня. Вольфрам расположился перед входом в пещеру, служившую ему жильем, на уступе скалы, откуда мог окинуть взором всю водную гладь.
Его лицо разительно изменилось: глаза глубоко запали, щеки ввалились. Впрочем, оно не утратило горделивого и презрительного выражения, однако выглядело намного мрачнее.
Назавтра после посещения острова мормонами и разговора с Амелией прибыл посланец из Нового Иерусалима и официально, от имени пророка и верховного предводителя Бригема Янга, потребовал от молодого человека побороть свою лень и вернуться к братьям. Вольфрам едва удостоил его ответом и лишь в общих словах дал понять, что будет поступать так, как считает нужным.
Со своего наблюдательного пункта он как на ладони видел все озеро, а взгляд его неизменно возвращался к Новому Иерусалиму. Вскоре он заметил небольшое суденышко, которое держало курс на его остров. Когда оно приблизилось, острый глаз Вольфрама разглядел в нем двух человек. Он предположил, что это опять Уипки и Хиллоу. Но не угадал: из этих двоих там был один только Уипки, а второй, вероятно, просто сидел на веслах.
Прошло немало времени, прежде чем Уипки взобрался на скалу. Вольфрам не встал ему навстречу, даже взглядом не удостоил.
— Эй, Вольфрам! — воскликнул Уипки. — Ты что же, решил остаться здесь навсегда?
— Останусь, пока не надоест!
— А тебе известно, кому принадлежит остров?
— Остров? Кому же?
— Мормонам, насколько я знаю, — ответил Уипки.
— Прекрасно, и что отсюда следует?
— Только то, что он — часть территории колонии, а это значит…
— А это значит… договаривай, черт возьми, не тяни!
— …если ты не прекратишь раздражать братьев своим равнодушием и своей ленью, тебе придется его покинуть, — мягко и невозмутимо закончил доктор.
Вольфрам не удержался от презрительной гримасы и с насмешкой взглянул на Уипки.
— Так ты явился сообщить мне о моем изгнании?
