— Не провожай меня, — сказала она еле слышным голосом. — Я сама справлюсь.
Пожелав ей спокойной ночи, Джеральд дождался, пока мать дошла до лестницы, неспешно поднялась наверх и только потом закрыл дверь и вернулся к Гудрун. Та тоже поднялась, собираясь уходить.
— Моя мать — своеобразная личность, — сказал он.
— Да, — согласилась Гудрун.
— У нее на все свое мнение.
— Да, — опять подтвердила Гудрун.
Они помолчали.
— Уже уходите? — спросил Джеральд. — Подождите минутку, я прикажу запрячь лошадь…
— Не надо, — отказалась Гудрун. — Я пойду пешком.
Он предложил пройти вместе с ней эту долгую пустынную дорогу длиной в милю, и Гудрун не собиралась отказываться от его общества.
— Можно поехать и в автомобиле, — сказал Джеральд.
— Мне хочется прогуляться, — упорно настаивала она.
— Ну, раз так, тогда и я пойду с вами. Знаете, где ваша одежда? А я надену сапоги.
Поверх вечернего костюма он надел пальто, на голову — кепку. Они вышли из дома. Уже стемнело.
— Давайте закурим, — предложил Джеральд, останавливаясь на крытом крыльце. — Хотите?
И, распространяя в воздухе табачный аромат, они пустились в путь по темной, шедшей под уклон дороге, обрамленной аккуратно подрезанной живой изгородью.
Джеральду хотелось обнять Гудрун. Если он обнимет ее и привлечет к себе, то обретет равновесие. Ведь сейчас он сам себе казался чем-то вроде весов, в которых одна чаша клонится все ниже и ниже — в разверстую бездну. Нужно обрести хоть видимость равновесия. А тут есть надежда на полное исцеление.
Не думая о женщине, принимая во внимание только свои интересы, Джеральд легким движением обнял ее за талию и притянул к себе. От неожиданности Гудрун чуть не лишилась чувств. Потом испугалась: сильной рукой он держал ее твердо и властно. У нее чуть сердце не выскочило из груди, когда они, тесно прижавшись, спускались с холма в ненастный темный вечер. Он уверенно ее поддерживал. Неожиданно он снова стал свободным, безупречным, сильным, героическим.
Джеральд поднес руку ко рту и выбросил сигарету — мерцающий огонек полетел в невидимую живую изгородь. Теперь он мог всего себя посвятить Гудрун.
— Так-то лучше, — произнес он с ликованием.
Торжество, звучащее в его голосе, было для Гудрун сладким ядом. Неужели она так много значит для него? Она пила яд мелкими глотками.
— Вам лучше? — спросила она с легкой завистью.
— Гораздо, — ответил он, тон был все тот же, ликующий, — а то я было совсем развалился.
Гудрун крепко прижалась к нему. Джеральд ощущал ее всю, мягкую, теплую, она была самой важной и прекрасной частью его жизни. Идущее от нее тепло, ее движения чудесным образом пронизывали его.
— Я очень рада, если смогла помочь вам, — сказала она.
— Никто, кроме вас, не смог бы этого сделать, — отозвался Джеральд.
«А ведь правда», — подумала Гудрун, испытав от этой мысли нервную дрожь, необычный душевный подъем.
Они шли, и Джеральд все сильнее прижимал ее к себе, она чувствовала его крепкое, сильное тело. Он был такой могучий, такой надежный, что не было желания сопротивляться. Гудрун словно плыла по течению, что чудесным образом соединялось с физическим движением — вниз по темному наветренному склону холма. Далеко впереди желтыми огоньками светился Бельдовер — множество огней сгруппировалось в ярко освещенное пятно на темном холме. Но он и она шли отдельно от всего этого — шли в полной, обособленной от остального мира темноте.
— Ты меня любишь? Сильно любишь? — послышался ее голос — почти жалобный. — Я ничего не знаю, не понимаю!
— Сильно? — Голос его зазвенел с болезненной экзальтацией. — Не знаю — но сильнее не умею. — Собственные слова поразили Джеральда. Так оно и было. Сделав такое признание, он раскрылся перед ней, забыв о мерах предосторожности. Он любил ее как только мог, — она была всем для него.
— Но я не могу в это поверить, — отозвался ее тихий голос, удивленный, трепещущий. Ее бросало в дрожь от сомнений и восторга. Именно это она хотела слышать, только это. И вот сейчас, когда услышала наконец — услышала слова, произнесенные дрожащим от искренности голосом, она не могла поверить. Не могла и не верила. И в то же время верила, торжествуя и ликуя.
— Почему? — удивился Джеральд. — Почему ты мне не веришь? Это правда. Такая же правда, как то, что мы сейчас стоим, — и он застыл на месте, держа ее на ветру. — Я ничего не люблю — ни на земле, ни на небе, кроме вот этого клочка земли, где мы с тобой стоим. И люблю я его не потому, что сам здесь нахожусь. Только из-за тебя. Я сто раз продал бы душу дьяволу, но не смог бы быть здесь без тебя. Просто не вынес бы одиночества. У меня бы лопнули мозги. И это сущая правда. — Он решительно притянул ее к себе.
— Не надо, — в страхе прошептала Гудрун. Но ведь именно этого она хотела. Куда подевалась ее смелость?
