Однако Джеральд был очень внимателен к ней, предлагал за столом все самое лучшее. К ужину он заказал бутылку отличного полусладкого белого вина, зная, что она предпочитает его бургундскому. Гудрун чувствовала, что ее ценят, в ней нуждаются.
Когда они приступили к кофе, в дверь библиотеки тихо, очень тихо постучали. Джеральд вздрогнул и произнес: «Войдите». Вибрирующий, высокий тембр его голоса волновал Гудрун. Вошла сиделка в белой униформе — похожая на призрак, она топталась в дверях. Очень красивая девушка была на удивление робкая и не уверенная в себе.
— Доктор хочет поговорить с вами, мистер Крич, — проговорила сиделка тихим, сдержанным голосом.
— Доктор! — Джеральд поднялся из-за стола. — Где он?
— В столовой.
— Скажите ему, что я иду.
Он допил кофе и вышел вслед за сиделкой, которая растворилась, как тень.
— Как зовут сиделку? — спросила Гудрун.
— Мисс Инглис, мне она нравится больше всех, — ответила Уинифред.
Вскоре вернулся Джеральд, целиком поглощенный своими мыслями, в нем ощущались та напряженность и одновременно рассеянность, которые свойственны слегка подвыпившим людям. Не сказав, зачем его вызвал доктор, он стоял перед камином, заложив руки за спину, его открытое лицо выражало озабоченность. Не то чтобы он размышлял о чем-то — он просто ушел в себя, и мысли беспорядочно проносились в его голове.
— Мне нужно пойти навестить маму, — сказала Уинифред, — и повидать папу, пока он не заснул.
Девочка пожелала им обоим спокойной ночи.
Гудрун тоже поднялась, собираясь уходить.
— Вам ведь еще не надо идти? — Джеральд бросил взгляд на часы. — Еще рано. Я провожу вас. Садитесь. Не надо торопиться.
Гудрун послушно села, как бы повинуясь воле мужчины, которая оставалась в нем, несмотря на его рассеянное внимание. Она была словно под гипнозом. В Джеральде появилось что-то новое, необычное. О чем он думал, что чувствовал, когда стоял здесь и сосредоточенно молчал? Он хотел, чтобы она задержалась, это было ясно. Не отпускал ее. Она покорно смотрела на него.
— Доктор сказал вам что-то новое? — помолчав, тихо спросила Гудрун; в ее голосе звучало такое искреннее и робкое сочувствие, что сердце Джеральда дрогнуло. Он поднял брови, придав лицу небрежно-равнодушное выражение.
— Да нет, ничего нового, — ответил Джеральд так, будто вопрос был самым тривиальным. — Говорит, что пульс очень слабый, с перебоями, но ведь в этом нет ничего необычного.
Он посмотрел на нее сверху вниз. Покорный взгляд темных, ласковых, широко раскрытых глаз взволновал его.
— Думаю, нет, — не сразу отозвалась Гудрун. — Впрочем, я ничего в этом не понимаю.
— Как и я, — признался Джеральд. — Кстати, не хотите ли сигарету? Пожалуйста! — Он быстро извлек портсигар, поднес ей огонь и вновь встал у камина.
— У нас в семье никто никогда серьезно не болел — до отца. — Ненадолго он снова ушел в свои мысли. Затем, устремив на Гудрун непривычно открытый взгляд голубых глаз, вызвавший в ней благоговейный ужас, продолжил: — Понимаете, пока такое не случается, об этом не думаешь. А потом оказывается, что оно все время было рядом, всегда было — понимаете, о чем я? О возможности заболеть неизлечимой болезнью, о медленном умирании.
Джеральд нервно переступил с ноги на ногу на мраморной каминной плите и поднес к губам сигарету, устремив взор к потолку.
— Понимаю, — прошептала Гудрун, — это ужасно.
Джеральд курил машинально, не замечая, что делает.
Потом вдруг вынул изо рта сигарету, обнажил зубы, высунул кончик языка и, слегка отвернувшись, выплюнул табачную крошку — как человек, который думает, что находится один, или глубоко задумался.
— Не знаю, как такое отражается на других людях, — продолжил он, снова взглянув на Гудрун. Темные, понимающие глаза были устремлены на него. Он видел, как внимательно она слушает, и отвернулся. — Но я просто переродился. Ничего прежнего не осталось, если вы меня понимаете. Кажется, что хватаешься за пустоту, а в то же время ты сам пустое место. И непонятно, что делать.
— Да, — прошептала Гудрун. Сильная нервная дрожь пробежала по ее телу — на грани наслаждения и боли. — Что же можно сделать? — прибавила она.
Джеральд стряхнул пепел от сигареты на крупные мраморные плиты — они не отделялись в комнате каминной решеткой или другим ограждением.
— Не знаю, — ответил он. — Но думаю, нужно отыскать способ разрешить эту ситуацию, не потому, что хочется, — это просто необходимо, иначе — конец. Ведь все, включая тебя самого, вот-вот рухнет, как бы ты ни старался поддерживать это сооружение собственными руками. Такое положение не может долго продолжаться. Нельзя вечно удерживать руками крышу. Ты знаешь: рано или поздно тебе придется их опустить. Вы меня понимаете? Следовательно, надо что-то придумать, иначе произойдет полный крах.
