Каждое утро Джеральд стоял в комнате больного, прямой, подтянутый, полный жизни, светлые волосы его сияли. Сверкающая белизна странного, опасного существа, являющегося его сыном, приводила отца в сильное нервное возбуждение, раздражала. Он не мог вынести пронзительного и мрачного взгляда этих голубых глаз. Но противостояние длилось одно мгновение. Обоим встреча давалась тяжело, — отец и сын обменивались взглядами и расставались.
В течение долгого времени Джеральду удавалось сохранять sang froid[104], и он оставался спокойным. Но потом на него напал страх. Он боялся, что силы покинут его. Ему же хотелось проследить за всем процессом, стать свидетелем последних минут отца. Что-то извращенное было в его желании увидеть, как отец покинет эту землю. Тем не менее, ежедневно страх кинжальным ударом с силой бил в живот сыну, вызывая новую вспышку раздражения. И тогда Джеральд бродил весь день, борясь с желанием уступить страху, — будто дамоклов меч уже щекотал ему шею.
Выхода не было — он кровно связан с отцом и должен оставаться с ним до конца. А воля отца никогда не ослабеет и не подчинится смерти. Она уйдет только с самой смертью, а может, сохранится даже после кончины. Сын был в этом похож на отца: он тоже обладал несгибаемой волей и держался стойко и независимо, будто смерть и сам умирающий не могли никак повлиять на него.
Это было испытание судом Божьим. Мог ли он выстоять и не дрогнуть при виде умирающего в муках отца, не смягчиться, не стать менее суровым пред лицом всемогущей смерти? Подобно индейцу под пытками, Джеральд переживал зрелище медленной смерти, не поморщившись, не поведя бровью. Он почти торжествовал победу. В какой-то степени он хотел этой смерти, даже приближал ее. Словно сам руководил процессом — даже когда отшатывался в ужасе. И все же он его направлял, утверждаясь через смерть.
Однако под тяжестью обрушившегося на него испытания Джеральд потерял контроль над своей обычной, деловой жизнью. То, что так много для него значило, утратило всякий смысл. Работа, развлечения остались в прошлом. Делами он кое-как занимался, но механически, без искорки, эта деятельность стала ему чужой. Настоящая жизнь состояла в ужасной борьбе со смертью в собственной душе. Его воля должна одержать победу. Будь что будет, он не признает поражения, не подчинится, не склонит голову перед хозяином. Смерть его хозяином не станет.
Но по мере того как развертывалась борьба, то, что составляло его сущность, продолжало разрушаться, а жизнь вокруг стала напоминать пустую раковину, грохочущую и громыхающую, как разыгравшееся море, — в этом шуме он принимал участие только для виду, внутри же раковины был мрак и пугающее присутствие смерти. Он знал: ему нужна поддержка, иначе его затянет огромная темная пустота, зияющая в центре его души. Усилием воли он сохранял, не меняя внешний порядок жизни, «внешний» стиль мыслей, свое внешнее «я». Но напряжение оставалось слишком большим. Нужно было найти нечто, чтобы обрести равновесие. Что-то должно войти в его опустошенную смертью душу, заполнить эту пустоту и таким образом уравновесить давление изнутри и снаружи. День за днем он все больше ощущал себя темным пузырем, окруженным радугой сознания, на который с грохотом давил внешний мир, внешняя жизнь.
Он был доведен до крайности и инстинктивно потянулся к Гудрун. Забросив все, он хотел только одного — сойтись с этой женщиной ближе. Он приходил в студию, чтобы быть рядом с ней, иметь возможность говорить. Слонялся по комнате, останавливался то там, то тут, бесцельно перебирал предметы, комки глины, незаконченные фигурки, причудливые и гротескные, — смотрел на них, но не видел. Гудрун понимала, что он преследует ее, ходит за ней по пятам, как рок. Она старалась держаться от него подальше, но не могла не видеть, что с каждой попыткой он неизменно приближается к ней.
— Послушайте, — сказал Джеральд однажды вечером странным, неуверенным, почти легкомысленным тоном, — может, останетесь на ужин? Мне бы этого хотелось.
Гудрун слегка вздрогнула. Он приглашал ее так, словно передавал просьбу другого человека.
— Меня ждут дома, — ответила она.
— Они ведь не стали бы возражать, правда? — настаивал Джеральд. — Вы доставите мне большую радость.
Гудрун молчала, и это долгое молчание говорило о согласии.
— Тогда я скажу Томасу, хорошо? — сказал он.
— Мне придется уйти тотчас после ужина, — предупредила она.
Вечер был темный и холодный. В гостиной не горел камин, и они расположились в библиотеке. Джеральд в основном молчал, вид у него был отсутствующий, Уинифред тоже говорила мало. Когда Джеральд встряхивался и выходил из рассеянного состояния, он улыбался, был обаятелен и мил с Гудрун. Затем вновь, сам того не замечая, уходил в себя.
Гудрун очень тянуло к нему. Джеральд выглядел чрезвычайно озабоченным, ее беспокоили его странные, длительные паузы, она не понимала их причины, — он удивлял ее и вызывал уважение.
