Она понимала, что продолжать опасно, и остановилась. Отец напрягся, как пружина.
— Чего? — потребовал он ответа.
— Давить на меня, — запинаясь, произнесла Урсула. Она еще не кончила говорить, как отец закатил ей пощечину, от которой она отлетела к двери.
— Отец! — крикнула Гудрун не своим голосом. — Так нельзя!
Отец застыл на месте. Урсула пришла в себя, ее рука лежала на ручке двери. Она медленно выпрямилась. Отец был в нерешительности.
— Это правда, — подтвердила Урсула, с вызовом откинув голову; в ее глазах сверкнули слезы. — К чему сводилась твоя любовь? В чем выражалась? Одни запугивания и запреты — вот что…
Отец вновь надвигался, напряженный, руки сжаты в кулаки, лицо убийцы. Быстрее молнии Урсула выскочила за дверь, и ее каблучки застучали вверх по ступенькам.
Некоторое время отец молча стоял, глядя на дверь. Потом с видом потерпевшего поражение зверя повернулся и пошел к прежнему месту у камина.
Гудрун была бледная как смерть. В напряженном молчании раздался холодный и сердитый голос матери:
— Она не стоит такого внимания.
Снова воцарилась тишина, каждый переживал свои мысли и чувства.
Неожиданно дверь вновь отворилась: вышла Урсула в шляпе и шубке, с чемоданчиком в руках.
— Прощайте! — Голос ее звучал издевательски четко, почти насмешливо. — Я ухожу.
В следующую секунду дверь захлопнулась, было слышно, как отворилась входная, на садовой дорожке раздались быстрые шаги, хлопнула калитка, и скоро легкая поступь затихла вдали. В доме стояла гробовая тишина.
Урсула направилась прямо на вокзал, она шла торопливо, не глядя под ноги. Поезда не было — пришлось идти на железнодорожный узел. Шагая в темноте, она вдруг расплакалась — горько, беззвучно, как плачут убитые горем дети, так она проплакала всю дорогу до поезда, а потом и в самом поезде. Она не замечала течения времени, не отдавала себе отчета в том, где находится и что происходит.
Неизмеримое, бездонное горе порождало эти слезы, страшные детские слезы, когда кажется, что нет выхода.
Однако ее голос при разговоре с квартирной хозяйкой уже не был беззащитным, он обрел прежнюю уверенность.
— Добрый вечер! Дома мистер Беркин? Я могу его видеть?
— Да, мистер Беркин дома. Он в кабинете.
Урсула проскользнула мимо женщины. Дверь в кабинет открылась. Беркин услышал ее голос.
— Привет! — удивленно воскликнул он при виде Урсулы с чемоданом в руках и со следами слез на лице. У нее, как у детей, следы слез сохранялись долго.
— Представляю, какой у меня вид! — сказала она, поеживаясь.
— Все хорошо. Входи. — Беркин забрал у нее чемодан, и они вошли в кабинет.
Как только они остались одни, ее губы задрожали, как у вспомнившего обиду ребенка, и слезы вновь хлынули ручьем.
— Что случилось? — спросил Беркин, заключая ее в объятья. Но Урсула лишь отчаянно рыдала у него на плече, а он терпеливо ждал, обнимая ее.
— Что случилось? — повторил он, видя, что она успокаивается. Урсула только сильнее прижалась лицом к его плечу, как ребенок, который от боли не может говорить.
— Ну что, скажи! — настаивал он.
Неожиданно Урсула отстранилась, утерла глаза, взяла себя в руки и села в кресло.
— Меня ударил отец, — объявила она. Сжавшись в комочек, Урсула напоминала взъерошенную птичку, глаза ее блестели.
— За что? — спросил Беркин.
Она молча отвела глаза. Краснота вокруг ее чутких ноздрей и подрагивающих губ вызывала жалость.
— За что? — повторил он своим необычным, мягким, проникающим в душу голосом.
Урсула посмотрела на него почти с вызовом.
— Я сказала, что выхожу завтра замуж, вот он и взбеленился.
— Но почему он ударил тебя?
При воспоминании об этой сцене губы ее мелко задрожали, на глазах выступили слезы.
— Я сказала, что ему нет до меня дела, — так оно и есть, он любит только командовать, это больно… — Урсула говорила, а губы ее кривились, она не могла сдержать слезы и была так похожа на малого ребенка, что Беркин с трудом сдерживал улыбку. Но это не детское горе, это смертельный конфликт, глубокая рана.
— Все не совсем так, — сказал он. — Но даже если и так, тебе не следовало бы этого говорить.
— Это так… это так, — рыдала Урсула, — меня не обманет его притворная любовь… ее нет… ему наплевать на меня… как он может… нет, он не может…
Беркин сидел в полном молчании. Страдание любимой глубоко его тронуло.
— Раз так, не стоило будить в нем зверя, — тихо произнес Беркин.
— А я любила его, любила, — рыдала она. — Я всегда его любила, а он так поступил со мной, он…
— Выходит, то была любовь противоположностей, — сказал Беркин. — Не волнуйся так — все уладится. Положение не безнадежное.
— Нет, безнадежное, безнадежное, — лила слезы Урсула.
— Почему?
— Я никогда не увижусь с ним больше…
— Конечно, не сразу. Не плачь, тебе пришлось так поступить, это было неизбежно, не плачь.
Он подошел к ней и стал целовать тонкие шелковистые волосы, нежно прикасаясь к мокрым щекам.
— Не плачь, — повторил Беркин, — хватит плакать.
Он прижал к себе ее голову, успокаивая.
Наконец Урсула затихла и подняла на него огромные, испуганные глаза.
— Разве ты не хочешь меня? — спросила она.
