— Хочу ли я тебя? — Его потемневший, твердый взгляд озадачил Урсулу и не дал ей возможности вести себя легкомысленно.
— Ты предпочел бы, чтоб я не приходила? — спросила она, охваченная страхом, что ее приход мог быть не ко времени.
— Нет, — ответил он. — Я предпочел бы, чтоб не было насилия, всей этой мерзости, но, наверное, это неизбежно.
Урсула молча следила за ним. Казалось, его чувства притупились.
— А где мне можно переночевать? — спросила Урсула, чувствуя себя униженной.
Беркин на мгновение задумался.
— Здесь, у меня, — сказал он. — Завтра мы будем не более женаты, чем сегодня.
— Но…
— Я поговорю с миссис Варлей. Ни о чем не думай.
Он сидел и смотрел на нее. Урсула постоянно чувствовала на себе его потемневший, твердый взгляд. Это ее немного пугало. Нервным движением она откинула со лба волосы.
— Я что, плохо выгляжу? — спросила она.
И решительно высморкалась.
Беркин улыбнулся одними глазами.
— К счастью, нет, — ответил он, снова подошел к ней и крепко, как свою собственность, заключил в объятья. Урсула была так божественно прекрасна, что он не мог смотреть на нее — мог только спрятать на своей груди. Сейчас, умывшись собственными слезами, она стала обновленной и хрупкой, как только что распустившийся цветок — свежий, нежный, светящийся изнутри, совершенный цветок, на чью красоту он не мог смотреть — оставалось лишь прятать ее на груди и держать глаза закрытыми. В ней была первозданная чистота — ясная и простая, та, что свойственна ослепительно сияющему цветку в тот момент, когда он раскрывается миру. Какая свежесть, какая удивительная чистота, какая незамутненность! Сам же он так стар, пронизан тяжелыми воспоминаниями. Ее душа — молодая, не обремененная прошлым, — она светится. Его же душа — темная и мрачная, живой надежды в ней чуть-чуть, с горчичное зерно. Но это живое зернышко сделало возможной их любовь.
— Я люблю тебя, — шепнул он, целуя женщину и трепеща от чистой радости, как мужчина, который родился заново и которому подарили надежду, выходящую за границы смерти.
Урсула не знала и не могла знать, как важны для него эти слова, как много вложил он в них. Она по-детски хотела доказательств, признаний, даже больше, чем признаний, — ведь для нее все по-прежнему оставалось неопределенным, неустойчивым.
И она никогда не смогла бы понять ту страстную благодарность, с какой Беркин принял ее в свою душу, ту безграничную, невероятную радость, когда он понял, что еще жив и может вступить с ней в союз, он, который был так близок к духовной смерти и мог бы вместе с большинством соотечественников скатиться вниз, к механическому умиранию. Он боготворил ее, как зрелость боготворит молодость, он упивался ею: ведь в зернышке веры он был таким же юным, как и она, и потому мог быть ей подходящим супругом. Брак с ней был для него возрождением и жизнью.
Ничего этого Урсула не могла знать. Она хотела, чтобы с ней носились, чтобы ее обожали. Между ними протянулась космическая дистанция невысказанного. Как мог он объяснить ей сущность ее красоты, которая определялась не формой, не весом, не цветом, а странным золотистым светом! Да Беркин и сам не знал, почему она кажется ему прекрасной. Он говорил: «У тебя красивый нос», «у тебя очаровательный подбородок». Но это звучало как-то лживо, и Урсула огорчалась, оставалась разочарованной. Даже когда он говорил или шептал от всего сердца: «Я люблю тебя, люблю тебя», — это не было до конца правдой. Чувство было за пределами любви, и какую же он испытывал радость оттого, что превзошел себя, вышел за пределы прошлого опыта! Как мог он называть себя «я», когда в нем ничего прежнего не осталось, — он был кем-то новым, неизвестным. Так что «я», устаревшее определение его личности, стало всего лишь обычной буквой. В этом новом восхитительном состоянии блаженства, где покой вытесняет знание, где нет ни тебя, ни меня, а есть что-то третье, какое-то необъяснимое чудо — чудо не отдельного существования, а чудо превращения моего естества и ее естества в новое единство, новый райский союз, отвоеванный у раздвоенности. Как можно сказать «я люблю тебя», когда нет ни меня, ни тебя: нас обоих изменили и сотворили новое единство, окруженное молчанием: ведь говорить не о чем — все совершенно и едино. Речь нужна отдельным индивидуумам. Но в идеальной Сущности есть только величественная блаженная тишина.
На следующий день они вступили в законный брак. Урсула выполнила просьбу Беркина и написала письма родителям. Мать ответила, отец — нет.
В школу Урсула не вернулась. Она жила вместе с Беркином то на квартире, которую он снимал, то в доме у мельницы. Кроме Гудрун и Джеральда она ни с кем не виделась. Она пока еще не привыкла с своему новому положению, но чувствовала освобождение и прилив сил, как перед рассветом.
Однажды днем Джеральд сидел и беседовал с Урсулой в теплом кабинете дома у мельницы. Руперт еще не вернулся домой.
— Ты счастлива? — поинтересовался с улыбкой Джеральд.
— Очень! — воскликнула Урсула, несколько посерьезнев.
— Это видно невооруженным глазом.
— Видно? — удивилась Урсула.
