— Конечно, нет, — подтвердила Урсула. — Это тупик.
— Ведь правда?
Гермиона надолго остановила на Урсуле свой взгляд, она словно впитывала подтверждение своим мыслям. Обе женщины молчали. Теперь, придя к согласию, они перестали доверять друг другу. Помимо воли Урсула внутренне отстранилась от Гермионы. Только так могла она сдержать нарастающее отвращение.
К мужчинам они вернулись как два заговорщика, которые уединились, чтобы достичь соглашения. Беркин внимательно посмотрел на них. Урсула готова была возненавидеть его за этот холодный, оценивающий взгляд. Впрочем, он промолчал.
— Не пора ли нам? — спросила Гермиона. — Руперт, ты пойдешь обедать в Шортлендз? Прямо сейчас, с нами?
— Я не одет, — ответил Беркин. — А как тебе известно, Джеральд чтит условности.
— Я вовсе не раб условностей, — возразил Джеральд. — Но если б ты устал, как я, от шумной безалаберности моего семейства, то, полагаю, тоже приветствовал хотя бы за общим столом возвращение к благопристойным традициям.
— Я приду, — сказал Беркин.
— Мы подождем, пока ты переоденешься, — настаивала Гермиона.
— Как хотите.
Беркин поднялся, чтобы идти в свою комнату. Урсула сказала, что ей пора уходить.
— Я только хочу сказать, — обратилась она к Джеральду, — что даже если считать человека господином зверей и птиц небесных, то и тогда не думаю, что у него есть право мучить тех, кто слабее его. Я по-прежнему считаю, что вы поступили бы разумнее и добрее, если б отъехали и пропустили состав.
— Хорошо, — сказал Джеральд, улыбаясь, но в голосе его чувствовалось раздражение. — В следующий раз буду умнее.
«Они все считают, что я лезу не в свое дело», — думала Урсула, уходя. Но к борьбе была готова.
По дороге домой Урсулу одолевали разные мысли. В этот раз ее растрогала Гермиона, они нашли общий язык, между ними даже возникло нечто вроде союза. В то же время Урсула ее не выносила, хотя сейчас и старалась гнать от себя эту мысль. «На самом деле она хорошая, — говорила себе Урсула. — И стремится к справедливости». Она изо всех сил старалась быть на стороне Гермионы, отдаляясь от Беркина и испытывая к нему враждебность. И одновременно ощущала некую глубинную связь с ним. Последнее раздражало и успокаивало ее.
Но порой Урсулу охватывала дрожь, идущая откуда-то из подсознания, и она понимала: это связано с тем, что она бросила вызов Беркину, а он — сознательно или бессознательно — его принял. Эта битва должна была привести к смерти или к возрождению, хотя суть конфликта никто бы не назвал.
Дни шли, а Урсула не получала никаких известий. Может, Беркин решил не замечать ее, может, его больше не интересовала заключенная в ней тайна. Тяжелым грузом навалились тревога и горькая обида. И все же в глубине души она знала, что ошибается и он обязательно объявится. Об их отношениях она никому и словом не обмолвилась.
И вот наконец это случилось. Она получила от Беркина записку, в ней он приглашал ее и Гудрун в свою городскую квартиру на чай.
«При чем здесь Гудрун? — недоумевала Урсула. — Хочет на всякий случай застраховаться или боится, что одна я не пойду?»
Мысль, что Беркин хочет застраховаться, была мучительна, но в конце концов она сказала себе следующее:
«Я не хочу, чтобы Гудрун шла со мной, потому что жду слов, обращенных только ко мне. Следовательно, я ничего не скажу Гудрун о приглашении и пойду одна. Тогда мне все станет ясно».
И вот она уже сидела в трамвае, который медленно катился в гору, за пределы города — на окраину, где Беркин снимал квартиру. Урсуле казалось, что она утратила контакт с реальностью и перенеслась в царство грез. Словно некий дух, взирала она на остававшиеся позади грязные городские улицы. Какое отношение все это имеет к ней? Теперь она, трепещущая и бесплотная, обреталась в мире духа. Урсулу уже не волновало, что о ней скажут или подумают. Люди остались позади, она была полностью свободна. Урсула как-то незаметно выпала из материальной жизни, подобно ягоде, падающей с куста — единственного известного ей места — в неизвестность.
Беркин стоял посредине комнаты, когда хозяйка ввела Урсулу. Он тоже был не в себе. Урсула видела, что он взволнован и возбужден; его хрупкое тело, казалось, излучало некую могучую силу, и Урсула, ощутив на себе ее воздействие, чуть не упала в обморок.
— Вы одна? — спросил Беркин.
— Да. Гудрун не смогла пойти.
Он тотчас догадался о ее хитрости.
Они молча сидели, ощущая страшное напряжение вокруг себя. Урсула сознавала, что находится в красивой комнате, светлой и уютной, здесь росло деревце фуксии, все в красно-лиловых висячих цветках.
— Как красивы цветы фуксии, — сказала Урсула, желая нарушить молчание.
— Да? Думаете, я забыл, о чем говорил?
У Урсулы все поплыло перед глазами.
— Я не хочу, чтобы вы вспоминали… если только вы сами на этом не настаиваете, — проговорила она, борясь с предобморочным состоянием.
Ненадолго воцарилось молчание.
