— Не в этом дело, — сказал Беркин. — Но если мы действительно собираемся узнать друг друга, нам нужно предельно открыться. В установлении отношений, пусть только дружественных, надо нацеливаться на нечто окончательное и бесповоротное.
В его голосе звучало недоверие и чуть ли не гнев. Урсула молчала. Ее сердце сильно билось. Она не могла вымолвить ни слова.
Видя, что женщина не намерена отвечать, Беркин почти с яростью заговорил снова:
— Не буду утверждать, что готов предложить любовь, — она не то, к чему я стремлюсь. Я стремлюсь к состоянию более объективному, более прочному и более редкому.
Последовало молчание, потом раздался голос Урсулы:
— Вы хотите сказать, что не любите меня?
Ей стоило большого труда выговорить это.
— Можно сказать и так. Хотя, возможно, это неправда. Не знаю. Во всяком случае, я не испытываю к вам любовного чувства… да и не хочу. Любовь ведь всегда кончается.
— Всегда кончается? — повторила Урсула онемевшими губами.
— Разумеется. В конечном счете, каждый остается один, вне досягаемости любви. Есть некая подлинная сущность, которая выше любви, выше любых эмоциональных отношений. И во мне она есть, и в вас. Мы обманываем себя, когда говорим, что в основе всего — любовь. Любовь не корень — она лишь ветви. Корень же находится вне любви, он — символ одиночества, изолированного «я», находящегося вне встреч и союзов.
Урсула смотрела на него расширенными, полными тревоги глазами. Его пылающее лицо было серьезным.
— Значит, вы не способны любить? — спросила она в тревоге.
— Можно сказать и так. Я любил. Но есть нечто большее, другой мир, где любви нет.
С этим Урсула не могла смириться. Голова ее по-прежнему кружилась, но она не хотела сдаваться.
— Какое право вы имеете так говорить, если никогда по-настоящему не любили? — спросила она.
— Но все, что я говорю, — правда. И вы, и я способны на нечто большее, чем любовь, — это как те звезды, которые не увидишь невооруженным глазом.
— По-вашему, любви вообще нет! — воскликнула Урсула.
— По большому счету, нет — есть что-то другое. Да, можно сказать, что любви нет.
Урсула некоторое время обдумывала его слова, затем, приподнявшись со стула, решительно заявила:
— В таком случае мне лучше уйти. Что мне здесь делать?
— Вот дверь, — сказал Беркин. — Вы свободны.
Он позволил себе прибегнуть к крайним мерам. Урсула раздумывала несколько секунд, потом снова опустилась на стул.
— Предположим, любви нет, а что есть? — насмешливо поинтересовалась она.
— Что-то, — ответил Беркин, глядя на молодую женщину и изо всех сил сопротивляясь естественному влечению души.
— Что же?
Он долго молчал, ему не хотелось вести диалог, пока ее внутреннее сопротивление настолько сильно.
— Есть, — заговорил он бесстрастно, — некое сущностное «я» — очищенное от всего второстепенного, бесстрастное, лишенное всяческих обязательств. И в вас есть такая сущность. Вот на этом уровне мне и хотелось бы общаться с вами — не на эмоциональном, любовном, но на более высоком, где не говорят и не договариваются. Там мы будем совершенно не знакомыми друг для друга существами, мне захочется приблизиться к вам, вам — ко мне. Там нет обязательств — ведь на этом уровне нет никаких норм поведения и рассудок не присутствует в отношениях. Это нечеловеческий мир, и потому отношения там ни в какой форме не регистрируются — никто ничего никому не предлагает и не принимает. Там следуют только порыву, берут то, что идет само в руки, ни за что не отвечают, ничего не просят, ничего не дают, удовлетворяют только самые основные желания.
То, что говорил Беркин, было так неожиданно для Урсулы и так неприятно, что ее разум отказывался в это верить.
— Это чистейший эгоизм, — сказала она.
— Чистейший, да, но вовсе не эгоизм. Ведь я не знаю, чего от вас хочу. Я переношусь в неведомое и подхожу к вам полностью беззащитным и обнаженным. Единственный приносимый там зарок — отречься от всего, отречься даже от самих себя, перестать существовать, чтобы наши подлинные сущности смогли занять свое место.
Урсула обдумывала собственную тактику.
— Но ведь я нужна вам, потому что вы меня любите? — настаивала она.
— Нет, не потому. Я просто верю в вас — если я действительно верю.
— Выходит, вы до конца не уверены? — рассмеялась Урсула, неожиданно почувствовав себя уязвленной.
Беркин пристально смотрел на нее и вряд ли многое слышал из того, что она говорила.
— Я должен верить в вас, иначе не стоял бы здесь и не говорил бы этого, — сказал он. — Других доказательств у меня нет. И вообще в настоящий момент я не очень способен во что-то верить.
Этот неожиданный рецидив усталости и безверия был Урсуле не по душе.
— А красивой вы меня не находите? — насмешливо спросила она.
Беркин взглянул на нее, как бы проверяя, считает ли он ее красивой.
— Я не вижу, что вы красивы, — ответил он.
— И даже привлекательной? — съязвила она.
Почувствовав внезапное раздражение, Беркин нахмурил брови.
— Неужели вы не понимаете, что дело тут не в визуальной оценке, — воскликнул он. — Я не хочу вас видеть. Я видел много женщин и устал от их созерцания. Мне нужна женщина, которую бы я не видел.
