— Какой сущности? — спросила она.
— Я думаю, что мир держится на мистическом соединении, высшей гармонии между людьми — это цементирующие узы. И самые естественные — между мужчиной и женщиной.
— Старая песня, — протянула Урсула. — Почему любовь должна ассоциироваться с узами? Я не согласна.
— Если пойдешь на запад, — сказал Беркин, — потеряешь шанс пойти на север, восток и юг. Если признаешь гармонию, позабудешь о хаосе.
— Но любовь — это свобода, — заявила она.
— Не надо повторять прописные истины, — отрезал он. — Любовь — направление, исключающее все прочие. Это свобода вдвоем, если угодно.
— Нет, любовь всеобъемлюща, — не соглашалась она.
— Сентиментальная чушь, — возразил Беркин. — Ты просто тяготеешь к хаосу, вот и все. Эти разговоры о свободной любви, о том, что свобода — это любовь, а любовь — свобода, есть чистейший нигилизм. Между прочим, если вступаешь в чистый союз, это уже навсегда: союз нельзя назвать чистым, если он не окончательный. А при чистом союзе есть только один путь — как у звезды.
— Ха! — воскликнула Урсула раздраженно. — Это уже из области допотопной морали.
— Вовсе нет, — ответил он. — Таков закон природы. Один всегда обречен. Необходимо вступить в союз с другим — навсегда. И это не означает потерю личности — ты сохраняешь себя, находясь в мистическом равновесии и цельности по отношению к другому — как звезды.
— Постоянные сравнения со звездами вызывают у меня недоверие, — сказала Урсула. — Если твои слова правдивы, зачем искать параллели так далеко?
— Ты не обязана мне верить, — сказал Беркин сердито. — Достаточно того, что я сам себе верю.
— Опять ошибаешься, — отозвалась она. — Ты не веришь себе. Не веришь всему, что говоришь. И не очень-то стремишься к такому союзу, иначе не говорил бы о нем так много, а уже состоял в нем.
Беркин молчал, пораженный.
— Каким образом? — спросил он.
— Полюбив, — ответила она с вызовом.
Он вспыхнул от гнева, потом, взяв себя в руки, продолжил:
— Как я уже говорил, я не верю в такую любовь. Любовь нужна тебе, чтобы потакать твоему эгоизму, быть на посылках. Для тебя и всех остальных любовь — это процесс подчинения. Мне это ненавистно.
— Неправда, — воскликнула Урсула, откидывая голову назад движением кобры. Глаза ее пылали. — Это процесс расцвета… я хочу испытывать гордость…
— Вот-вот, один гордый, другой смиренный, затем смиренный подчиняется гордому… знаю я таких, знаю и то, как они умеют любить. Тик-так, тик-так — вечный танец противоположностей, — сухо отозвался он.
— Ты уверен, что знаешь, как я могу любить? — спросила она с недоброй усмешкой.
— Да, уверен, — ответил Беркин.
— Какая самонадеянность! — сказала Урсула. — Такая самонадеянность застит глаза. И она же говорит о том, что ты не прав.
Он огорченно молчал.
Они спорили до тех пор, пока оба не почувствовали, что силы иссякли.
— Расскажи мне о себе и своей семье, — попросил Беркин.
Урсула стала рассказывать о Брэнгуэнах, о матери, о Скребенском — ее первой любви и о последующих встречах. Она говорила, а он сидел, боясь пошевелиться, и слушал. Слушал с благоговением. Она рассказывала о том, что ее мучило или ставило в тупик, ее лицо было красиво и полно недоумения, и казалось, его душа от ее рассказов наполняется светом и покоем, согревается теплом этой прекрасной натуры.
«Ах, если б она и в самом деле могла отдать себя полностью мужчине», — думал Беркин страстно и безнадежно. И в то же время у него появилось желание пошутить.
— Мы все ужасно страдали, — насмешливо сказал он.
Урсула взглянула на него, лицо ее вдруг осветила вспышка радости, в глазах зажегся озорной огонек.
— А ведь правда! — беспечно воскликнула она. — Как это глупо!
— Глупее не бывает, — согласился он. — Страдание мне наскучило.
— И мне тоже.
Его почти пугала безрассудная отвага ее прелестного лица. Перед ним была женщина, которая могла дойти во всем до конца — и в аду, и в раю. Но он ей не доверял — он боялся женщин, способных на такую импульсивность, обладающих такой опасной разрушительной силой. И при этом внутренне ликовал.
Урсула подошла к нему, положила руку на плечо, остановила на нем взгляд своих удивительных золотистых глаз, в них была нежность, но в глубине плясали чертенята.
— Скажи, что любишь меня, назови любимой, — попросила она.
Он тоже заглянул ей в глаза, все понял, и на его лице заиграла сардоническая усмешка.
— Я достаточно сильно люблю тебя, — сказал он решительно. — Но мне хочется другого.
— Но почему? Почему? — настаивала она, склоняя к нему прелестное светлое лицо. — Разве этого недостаточно?
— Потому что мы можем пойти дальше, — ответил Беркин, обнимая ее.
— Нет, не можем, — проговорила Урсула томным, слабеющим голосом. — Мы можем только любить друг друга. Скажи мне «любимая».
Она обвила руками его шею. Беркин заключил ее в объятия и, покрывая нежными поцелуями, шептал голосом, в котором смешались любовь, ирония и покорность:
— Да, любимая… да, любовь моя. Пусть будет только любовь. Я люблю тебя. Все остальное мне до смерти надоело.
— Вот и хорошо, — прошептала она, прижимаясь к нему все нежнее.
