Каждый год мистер Крич устраивал праздник на озере. На воду спускали яхту и несколько гребных шлюпок, для гостей устраивали чай под тентом рядом с господским домом или пикник в тени раскидистого орехового дерева, растущего на берегу, неподалеку от эллинга. В этом году среди приглашенных были учителя средней школы и ведущие сотрудники компании. Джеральд и молодое поколение Кричей относились к мероприятию без энтузиазма, однако отцу праздник нравился, он настаивал на соблюдении этой традиции: ведь праздник был для него единственной возможностью встретиться с местными жителями в неформальной, праздничной обстановке. Ему доставляло удовольствие приносить радость подчиненным и людям с меньшим, чем у него, достатком. Однако его дети предпочитали общаться с людьми своего круга. Им была неприятна застенчивость бедняков, их неловкость, угодливая благодарность.
И все же молодежь собиралась присутствовать на празднике, который помнила чуть ли не с детства, — тем более теперь, когда отцу нездоровилось, они чувствовали себя виноватыми и не хотели ему перечить. Лора охотно согласилась заменить мать и стать хозяйкой праздника, Джеральд взял на себя ответственность за развлечения на воде.
Беркин написал Урсуле, что надеется увидеть ее на празднике, да и Гудрун, хоть и относилась с презрением к филантропической акции Кричей, собиралась, если погода будет хорошей, сопровождать отца и мать.
День выдался дивный — солнечный, чуть ветреный. Сестры надели белые креповые платья и соломенные шляпки. Талию Гудрун охватывал широкий черно-розово-желтый пояс, шелковые розовые чулки обтягивали ноги, слегка приспущенные поля шляпки были также черно-розово-желтые. Она набросила на плечи шелковый желтый жакет и выглядела так, словно сошла с картины из Салона[51]. Ее вид ужасно раздражал отца.
— Тебе не кажется, что ты похожа на рождественскую елку? — сердито спросил он.
Но ослепительно прекрасная Гудрун без тени смущения шла по улице в своем экстравагантном наряде. На нее пялились и хихикали, а она громко говорила Урсуле: «Regarde, regarde ces gens-la! Ne sont-ils pas de hiboux incroyables?»[52] Произнося эти французские слова, она окидывала презрительным взглядом насмешников.
— Нет, это просто невыносимо! — отчетливо произносила Урсула. Так сестры разделывались со своими обидчиками. Однако отец все больше наливался гневом.
Урсула оделась во все снежно-белое, исключение составили розовая шляпка без всякой отделки и темно-красные туфли, она еще захватила с собой оранжевый жакет. В таких нарядах они проделали весь путь до Шортлендза, отец и мать шли впереди.
Сестры посмеивались над матерью — та в летнем платье в черно-красную полоску и красной соломенной шляпке шла робко и взволнованно, словно юная девушка; она скромно держалась рядом с мужем, лучший костюм которого выглядел, как всегда, мятым, будто он был молодым отцом и смял костюм, держа малыша на руках, пока жена одевалась.
— Только взгляни на этих молодых, — сказала тихо Гудрун.
Урсула посмотрела на мать и отца и вдруг залилась безудержным смехом. Сестры стояли посреди дороги и хохотали — зрелище идущих впереди робких, несовременных людей — их родителей — рассмешило их до слез.
— Мы смеемся над тобой, мама, — громко сказала Урсула, пытаясь нагнать родителей.
Миссис Брэнгуэн обернулась, выражение ее лица было удивленным.
— Да ну! — сказала она. — И что во мне такого смешного, хотела бы я знать?
У матери не укладывалось в голове, что ее внешний вид может вызвать такие бурные чувства. Она была поразительно уверена в себе, ее отличали и самодостаточность и полное пренебрежение к критике. Одевалась она довольно необычно и несколько небрежно, однако никогда не испытывала по этому поводу комплексов и носила одежду с видимым удовольствием. Если платье опрятное, считала она, значит, все в порядке, — что ж, это весьма аристократическая черта.
— Ты такая величественная, прямо баронесса, — сказала Урсула. Наивное удивление матери рассмешило ее, но в смехе сквозила нежность.
— Именно баронесса! — поддержала сестру Гудрун. От этих комплиментов естественная самоуверенность матери сменилась застенчивостью, и девушки снова залились смехом.
— Шли бы вы лучше домой, дурочки, вам палец покажи — и то будете смеяться, — повысил голос отец, он уже кипел от возмущения.
— Ну, ми-и-стер, — протянула Урсула, состроив недовольную гримасу.
Глаза отца зажглись неподдельным гневом — он яростно подался вперед.
— Да не обращай ты внимания на этих великовозрастных дурочек, — урезонивала мужа миссис Брэнгуэн.
— У меня нет желания идти на праздник в сопровождении двух хихикающих нахалок, — сердито воскликнул он.
Ярость отца только подлила масла в огонь — остановившись на дороге у живой изгороди, сестры прямо покатывались от смеха.
— Я смотрю, ты не умнее своих дочерей, раз обращаешь на них внимание. — Видя, как завелся муж, миссис Брэнгуэн сама стала сердиться.
