Ее ненависть не была преходящей, она не могла определить, за что именно его ненавидит; она просто не хотела иметь с ним дела, быть чем-то с ним связанной. Ее отношение было бесповоротным и не поддавалось объяснению, ненависть была чистой, как драгоценный камень. Будто он был лучом чистого зла — не просто ее уничтожал, а отрицал полностью, объявлял недействительным весь ее мир. Она воспринимала его как полного антипода, странное создание, чье полноценное существование отрицало ее собственное не-существование. Когда она узнала, что он вновь заболел, ее ненависть только усилилась, если это еще было возможно. Подобное состояние поражало и разрушало ее, но выхода не было. Она ничего не могла с этим поделать.
Беркин лежал больной и недвижимый, чувствуя, что все против него. Он знал, как легко сейчас может треснуть сосуд, в котором заключена его жизнь. Знал он и то, насколько этот сосуд прочен сам по себе. И он не волновался. Лучше один раз умереть, чем жить той жизнью, которая тебе опостылела. А еще лучше упорно стоять на своем, сопротивляться и сопротивляться до тех пор, пока не добьешься желаемого.
Он знал, что ему нужно пересмотреть отношения с Урсулой. Знал также, что его жизнь зависит от нее. Однако предпочитал скорее умереть, чем принять ту любовь, которую она предлагала. Обычная любовь казалась ему чуть ли не рабством, чем-то вроде воинской повинности. С чем это было связано, он не знал, но мысль о любви, браке, детях, ужасной тайне совместной жизни в домашнем и супружеском благоденствии была ему отвратительна. Ему хотелось чего-то более свободного, открытого, более свежего. Чувственная зацикленность мужа и жены друг на друге была ему неприятна. То, как женатые пары скрывались за закрытыми дверями, устанавливали особые, исключительные отношения — пусть даже в любви, вызывало у него отвращение. Вокруг было множество таких неприятных пар, уединившихся в отдельных домах или отдельных комнатах, всегда только вдвоем, — и никакой другой жизни, никаких других бескорыстных отношений: калейдоскоп пар, разобщенных, бессмысленных союзов. Однако неразборчивость в любовных связях была еще противнее супружеского союза, такая связь являлась всего лишь еще одной разновидностью спаривания, противостоящей законному браку. Это было даже скучнее.
В целом он ненавидел секс — слишком много ограничений. Именно секс превратил мужчину в одну отколотую половину, а женщину — в другую. Беркин же стремился быть цельным сам по себе и женщину тоже хотел видеть цельной. Он хотел, чтобы сексуальное влечение приравняли к другим инстинктивным потребностям, чтобы секс рассматривали как функциональный процесс, а не конечную цель. Он допускал, что секс — важный элемент в браке, но хотел более совершенного союза, в котором и мужчина, и женщина остаются независимыми и уравновешивают друг друга, как два полюса одной силы, два ангела или два демона.
Ему так хотелось быть свободным, равно избежать и необходимости тесного слияния, и мук неудовлетворенного желания. Человеческое желание должно находить свой объект без тех страданий, которые сопутствуют этому сейчас; в мире, где много воды, обычную жажду просто не замечают — ее удовлетворяют автоматически. Ему хотелось быть с Урсулой таким же свободным, как и без нее — цельным, свободным и спокойным — и в то же время соотноситься, уравновешиваться с ней. Слияние, взаимопроникновение, соединение в любви стало для него совершенно неприемлемо.
Он не сомневался, что женщина всегда была жуткой собственницей, всегда жадно стремилась к обладанию, к самоутверждению в любовных отношениях. Она хотела иметь, владеть, контролировать, господствовать. Она, Женщина, Великая мать всего сущего, из нее все вышло и к ней же должно вернуться.
Это нескромное утверждение о Magna Mater[62], которой все принадлежит по причине того, что рождено ею, приводило его в ярость. Мужчина тоже принадлежал ей: ведь она его родила. Она родила его как Mater Dolorosa[63], а в качестве Magna Mater предъявила права на его тело и душу, на его половую жизнь, на его сущность. Беркин испытывал ужас перед Magna Mater, она была ему отвратительна.
Теперь женщина, Великая мать, вновь подняла голову. Это он понял на примере Гермионы. Разве она, смиренная, по-рабски услужливая, не была Mater Dolorosa и при всем ее смирении не требовала с коварным высокомерием и женским деспотизмом вернуть рожденного в муках мужчину? Страданием и смирением, этими цепями — опутала она своего сына и держала при себе как вечного узника.
А Урсула, что ж, Урсула такая же — или, скорее, с противоположным знаком. Тоже внушающая благоговение, самоуверенная царица жизни — пчелиная матка, от которой зависят все остальные. Он видел золотистые сполохи в ее глазах, знал, насколько развито в ней чувство превосходства. Сама она об этом и не подозревала. Она была готова склонить голову перед мужчиной, но только перед тем, в ком была уверена, кого могла любить, как своего ребенка, и, как ребенком, владеть.
