— Напротив, я полагаю, что жить невозможно, если с ними считаться, — сказал Беркин. — Пытаться идти со всеми в ногу, когда ты только и думаешь, как выйти из строя, — безумие. Уинни — уникальная личность, таким надо жить в особом мире.
— А где такой взять? — спросил Джеральд.
— Создать искусственно. Вместо того чтобы подгонять себя под этот мир, надо мир подогнать под себя.
К слову сказать, две исключительные личности уже создают свой мир. Ты и я — вот тебе и отдельный мир. Тебе ведь не нужно такое существование, какое ведут твои зятья. Ты придаешь значение другим ценностям. Разве ты действительно хочешь быть нормальным, заурядным человеком? Это ложь. Ты стремишься быть свободным и неповторимым в свободном мире, не похожем на наш.
Джеральд смотрел на Беркина, в его глазах было понимание. Однако он никогда не признался бы открыто в своих чувствах. Кое в чем он разбирался лучше Беркина, гораздо лучше. И это рождало в нем нежность к другому мужчине, словно Беркин был моложе и наивнее его — сущее дитя; как умудряется он быть таким поразительно умным и таким безнадежно наивным?
— Однако ты, как последний обыватель, считаешь меня просто чудаком, — заметил многозначительно Беркин.
— Чудаком? — изумился Джеральд. В его лице вдруг проступило простодушие — словно раскрылся цветок. — Нет, чудаком я тебя никогда не считал. — Он смотрел на Беркина странным взглядом, который тот не мог понять. — Я знаю, — продолжал Джеральд, — что у тебя быстро сменяются настроения, — думаю, ты сам об этом знаешь. Я в тебе не уверен. Ты можешь легко меняться, будто у тебя сто лиц.
Джеральд смотрел на Беркина так, словно видел его насквозь. Беркин был поражен. Ему казалось, что уж он-то достаточно сложившийся человек. Он застыл в изумлении. И Джеральд, глядя на Беркина, видел это изумление в прекрасных, излучающих доброту глазах друга; живая, непосредственная доброта бесконечно привлекала его, но и вызывала досаду: ведь он не доверял ей. Он знал, что Беркин может прекрасно обойтись без него — забыть и не страдать. Джеральд всегда помнил об этом — именно тут таились истоки его недоверия: ведь Беркин мог естественно, как животное, неожиданно устраниться. Как удавалось Беркину говорить так глубоко и серьезно? Иногда — нет, часто это казалось лицемерием или даже ложью.
Беркин же думал совсем о другом. Неожиданно он понял, что ему нужно решить еще одну проблему: возможны ли любовь и вечный союз между двумя мужчинами. Решить ее было необходимо: ведь всю свою жизнь он чувствовал потребность в любви к мужчине, чистой и полноценной. Конечно же, все это время он любил Джеральда, не сознаваясь себе в этом.
Он лежал в постели и размышлял по этому поводу, а его друг сидел рядом, задумавшись о своем. Оба ушли в свои мысли.
— Известно ли тебе, что в прежние времена у немецких рыцарей был обычай Blutbrüderschaft[66], — сказал он Джеральду, и его глаза радостно засветились от новой мысли.
— Это когда надрезают руки и смешивают кровь? — спросил Джеральд.
— Да, и клянутся в верности до гробовой доски. Надо и нам так поступить. Нет, резать руки не будем, это устарело. Но мы должны поклясться любить друг друга, ты и я, любить слепо, безоговорочно, вечно — без всяких шатаний и отступлений.
Он глядел на Джеральда чистым, счастливым взглядом первооткрывателя. Джеральд взглянул на друга с интересом, чувствуя, что не в силах сопротивляться его обаянию, — оно было так сильно, что он сразу же ощутил прилив недоверия, возненавидев и свой интерес, и свою зависимость.
— Когда-нибудь мы тоже принесем друг другу клятвы, хорошо? — не унимался Беркин. — Поклянемся, что будем поддерживать друг друга, будем верны принесенным клятвам — до конца… без всяких колебаний… с естественной готовностью всем пожертвовать за друга, ничего не требуя взамен.
Беркин мучительно подыскивал слова, чтобы точнее выразить свою мысль. Но Джеральд почти не слушал его. Лицо его светилось радостью. Ему было приятно. Однако он сдерживал свои эмоции и не торопился.
— Так мы принесем когда-нибудь друг другу клятвы? — спросил Беркин, протягивая Джеральду руку.
Джеральд лишь слегка коснулся этой красивой, с неподдельной искренностью протянутой руки — как будто чего-то боялся.
— Давай отложим до того времени, когда я лучше пойму все это, — произнес он извиняющимся тоном.
Беркин внимательно посмотрел на него. В сердце больно кольнуло — разочарование с толикой презрения.
— Хорошо, — согласился он. — Поговорим, когда ты будешь готов. Ты ведь понял, что я предлагаю? Не слезливую дружбу. А союз, при котором каждый сохраняет свободу.
