— Она еще и застенчива? Тогда что заставило ее так поступить? Ее действия были совершенно неадекватны и неоправданны.
— Наверное, уступила порыву.
— Хорошо, но откуда он взялся? Ничего плохого я ей не сделал.
Беркин покачал головой.
— Думаю, в ней внезапно проснулась амазонка, — сказал он.
— Лучше бы Ориноко[64], — сострил Джеральд.
Друзья посмеялись нехитрой шутке. Джеральд вспомнил слова Гудрун, что последний удар тоже останется за ней. Но сдержался и ничего не сказал Беркину.
— Ты обиделся? — спросил Беркин.
— Да нет. В сущности, мне безразлично. — Джеральд помолчал и со смехом прибавил: — Как-нибудь переживу. Да она сразу же и раскаялась.
— Раскаялась? Ты с ней виделся после той ночи?
Джеральд помрачнел.
— Нет, — ответил он. — У нас… ну, ты сам можешь представить, что у нас творилось после той беды.
— Понимаю. Сейчас немного улеглось?
— Трудно сказать. Был страшный шок. Однако не думаю, чтобы мама очень переживала. Не уверен, что она вообще что-то заметила. И что всего удивительнее — ведь она была замечательной матерью: одни только дети, ее дети занимали её. А сейчас мы для нее значим не больше слуг.
— Вот как? А тебя этот несчастный случай очень потряс?
— Я испытал потрясение. Но не могу сказать, что сейчас глубоко переживаю. Не вижу особой причины. Всем суждено умереть — так какая разница, когда это случится. Горя я не ощущаю. Смерть оставляет меня равнодушным. Помимо моей воли.
— Выходит, тебе все равно, умрешь ты или нет? — спросил Беркин.
Джеральд смотрел на него своими голубыми глазами — холодными, как сталь. Он чувствовал себя неловко. Совсем не все равно — он ужасно боялся смерти.
— Умирать я, конечно, не хочу, — сказал он. — С какой стати? Но об этом не думаю. Не могу сказать, чтобы этот вопрос меня постоянно занимал. Он мне не интересен.
— Timor mortis conturbat me[65], — процитировал Беркин и прибавил: — Да, теперь смерть не является чем-то важным. Странно, но она меня вообще не занимает. Банальное событие — оно непременно произойдет в будущем.
Джеральд внимательно посмотрел на друга. Их глаза встретились — они поняли друг друга без слов.
Джеральд прищурился, лицо его приняло холодное и равнодушное выражение, он смотрел на Беркина отчужденным взглядом — одновременно напряженным и невидящим.
— Если смерть не так уж и важна, — сказал он бесстрастным, холодным голосом, — что же тогда важно? — По его тону можно было заключить, что ему самому это известно.
— Что важно? — переспросил Беркин. Последовала ироническая пауза.
— После физической смерти происходит много чего, прежде чем мы исчезаем с лица земли, — сказал Беркин.
— Пусть так… Но чего? — Казалось, Джеральд хочет заставить другого мужчину сказать то, что сам прекрасно знает.
— Идет постепенное вырождение — мистическое, повсеместное вырождение. За нашу жизнь мы проходим много этапов вырождения. Мы живем и после смерти, продолжая деградировать.
Джеральд слушал, и с его лица не сходила слабая улыбка, словно он знал обо всем этом больше Беркина и знание его было непосредственнее, более личным — как говорится, из первых рук, — в то время как Беркин пришел к этому знанию путем раздумий и умозаключений — не совсем попал в десятку, хотя угадал довольно точно. Но Джеральд не собирался себя выдавать. Если Беркин хочет докопаться до истины — его дело. Он, Джеральд, тут ему не помощник. Он будет молчать до конца.
— Больше всех переживает, конечно, отец, — неожиданно резко сменил тему Джеральд. — Эта история доконает его. В его представлении мир рушится. Теперь все его мысли только об Уинни — он должен ее спасти. Говорит, что девочку нужно отослать в школу, но она и слышать об этом не хочет, так что этого не будет. Конечно, она действительно в сложном положении. Все мы совершенно не умеем жить. Умеем работать, но жить не умеем. Вот такой семейный недостаток.
— Не надо ее отправлять в школу, — сказал Беркин, у него родилась одна мысль.
— Не надо? Почему?
— Она необычный ребенок — странная, даже более странная, чем ты. Таких детей нельзя отсылать в школу. Там могут учиться только обычные дети — таково мое мнение.
— А вот я считаю как раз обратное. Если она уедет отсюда, сойдется с другими детьми, это может сделать ее нормальной.
— Она не сойдется, вот увидишь. Ты ведь так и не сошелся, не так ли? А она и притворяться даже не будет. Уинни гордая, держится обособленно, и это для нее естественно. Если она одинока по своей природе, зачем делать из нее стадное животное?
— Ничего я не собираюсь делать. Но думаю, школа пойдет ей на пользу.
— А тебе пошла?
Джеральд раздраженно прищурился. Школа была для него каторгой. И все же он не подвергал сомнению необходимость подобной пытки. Казалось, он верил, что образование можно получить только через подчинение и муки.
— Я ее ненавидел, но теперь понимаю, что все было правильно, — сказал он. — Она научила меня хоть как-то считаться с общепринятыми нормами, а без этого, согласись, невозможно жить.
