Постепенно Джеральд все прибрал к рукам. Тогда же и начались коренные преобразования. Каждый отдел усилили высококвалифицированными инженерами-специалистами. Установили мощную электроустановку, которая не только давала свет, но и обеспечивала транспортировку вагонеток в шахтах. Ко всем шахтам подвели электричество. Из Америки доставили новое оборудование, такого шахтеры еще не видели и окрестили импортные угольные комбайны с необычными приспособлениями «железными великанами». Принцип эксплуатации шахт был полностью изменен, шахтеры лишились всякого контроля над рабочим процессом, отменили должности десятников. Теперь работа велась на точной научной основе, ее контролировали образованные и квалифицированные специалисты, шахтеры же превратились в придатки к машинам. Им приходилось трудиться еще больше, гораздо интенсивнее, чем прежде, сама же работа стала механической и нудной.
Но рабочие смирились. Радость ушла из их жизни, и по мере того как существование становилось механизированным, меркла надежда. И все же они приняли новые условия и даже испытывали некоторое удовлетворение. Вначале они возненавидели Джеральда Крича, клялись, что этого так не оставят, что убьют его. Но время шло, и рабочие смирились со всем, приняв настоящее положение как своего рода расплату. Джеральд стал их верховным жрецом, он дал им новую религию. Его отца успели забыть. Мир стал другим, воцарился новый порядок — строгий, внушающий страх, бесчеловечный, однако люди считали, что так и нужно, и смирялись с его разрушительным действием. Они гордились тем, что служат гигантской и великолепной машине, и не роптали даже когда она перемалывала их. Куда они без нее? Она была выше всего, что когда-либо создавал человек, — великолепная, сверхчеловеческая. Великое это чувство — быть частью огромной, сверхчеловеческой системы, лежащей за пределами сердца и разума, где-то уже в области божественного. Сердца их потухли, но в душах поселилось удовлетворение. Все идет как надо. Благодаря этим людям Джеральд и преуспел в своих начинаниях. Он просто предугадал их желания: они мечтали о великой и совершенной системе, которая свела бы жизнь к одним лишь математическим законам. Тут тоже была своя свобода, именно та, какую они хотели. Это был первый серьезный шаг к гибели, первая стадия хаоса — замена органического принципа развития механическим, разрушение органической цели, органического единства, подчинение всех органических элементов великой механической цели. Органические узы распались, восторжествовал мертвый механический принцип — первая и последняя ступень хаоса.
А Джеральд был доволен. До него доходили слухи, что шахтеры ненавидят его. Сам же он давно перестал испытывать к ним ненависть. Когда вечером шахтеры длинным потоком шли мимо, устало шаркая башмаками по тротуару и понурив плечи, они не обращали на него никакого внимания, никак не приветствовали, а просто шли грязно-серым потоком без всяких эмоций на лицах. Они интересовали его только как производственные инструменты, он их — как высший инструмент контроля. Они были для него только шахтерами, он для них — хозяином. Он восхищался их способностями, но как личности они его не интересовали, ассоциируясь с чем-то случайным и незначительным. И шахтеры молча принимали такое отношение. Ведь Джеральд и к себе относился так же.
Он победил. Под его руководством производство достигло небывалых успехов. Угля добывали гораздо больше, чем раньше, великолепно отлаженная система работала, как часы. В компании трудились отличные горные инженеры и инженеры-электрики — и не за большие деньги. Хорошо образованный профессионал стоил не намного больше рабочего. Менеджеры, все люди выдающиеся, получали такое же жалованье, как и работавшие при отце старые недоумки без всякого образования, выдвинутые из самих шахтеров. На главном управляющем, получавшем двенадцать сотен в год, ежегодно экономили не менее пяти тысяч. Новая система работала так отлажено, что вмешательства Джеральда уже не требовалось.
Все шло так хорошо, что временами Джеральда охватывал необъяснимый страх, и он не знал, что делать. Ведь несколько лет он провел в состоянии непрерывной активности. Работал на пределе сил, сам был едва ли не божеством, символом чистой и возвышенной деятельности.
