По пробуждении Гийому потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что случившееся вчера ему не приснилось и он действительно упустил возможность пронаблюдать за прохождением Венеры по диску Солнца. Виски осталось не больше полбутылки, но голова у Гийома не болела. В иллюминатор, завешенный джутовой мешковиной, просачивались солнечные лучи; никакой качки не ощущалось. Гийом встал, оделся и вышел на палубу, не дав себе труда натянуть белый завитой парик. Яркий свет чуть его не ослепил; безоблачное небо сияло голубизной. Он подошел к лееру и уставился на море. Вдали виднелись силуэты дельфинов; они выпрыгивали из воды, и над волнами то и дело мелькали их изогнутые дугой, словно танцующие, тела.
– Вы поспали, господин королевский посланник?
Гийом повернулся к капитану:
– Да, капитан, я поспал. Ваше лекарство мне помогло. Но почему мы стоим?
– Решили наловить рыбы. Наш мастер-кок заметил стаю меч-рыб. Пытаемся загарпунить сколько-нибудь с полубака.
Гийом молча кивнул.
– Мне хотелось бы поплавать, – спустя минуту сказал он. – Как вы полагаете, я могу здесь спуститься?
– Вы умеете плавать, господин королевский посланник? – пораженный просьбой ученого, спросил капитан.
– Да, один друг с острова Франции научил меня.
– Я думал, ученые, тем более астрономы…
– …Не умеют плавать, – договорил за него Гийом. – Но я из тех, кто умеет.
– Вы уверены?
– В том, что хочу поплавать?
– Нет, сударь, в том, что вы умеете плавать.
Гийом кивнул.
– Тогда я велю принести вам веревку. Веревку для воды! – крикнул капитан, и юнга бросился в трюм.
Гийом снял и сложил одежду на палубе, оставшись в белых хлопковых панталонах, доходивших ему до середины бедер и подвязанных шелковыми тесемками. Перекинув через леер сначала одну ногу, затем другую, он принялся спускаться, хватаясь руками за канат с узлами. Многие матросы, включая юнгу, с любопытством смотрели на него. Гладь моря была ровной, как зеркало. Отпустив последний узел, Гийом скользнул в воду и сделал первый гребок. Его окружала бескрайняя лазурь. Он поплыл, слегка покачиваясь на небольших волнах, что бились о корпус корабля. К зрителям на борту присоединился капитан. Он стоял, скрестив на груди руки, и смотрел на пловца.
– Все в порядке, господин астроном? – крикнул он.
Гийом отметил, что его внезапное решение нырнуть в море на глазах экипажа «Сильфиды» вернуло ему титул, к которому он привык на борту «Ле Беррье».
– Все просто превосходно, господа! – крикнул он в ответ и подумал, что моряки, должно быть, немало удивляются тому, что ученый из Академии наук умеет – в отличие от них – плавать.
Гийом плыл с легкостью, неожиданной для него самого. Морское купание – вот в чем он нуждался, чтобы смыть с себя горечь неудачи. Он взглянул на небо, и ему вспомнился увиденный накануне маленький черный шарик, мелькнувший на краю солнечного диска. Проделать такое путешествие, и ради чего? Чтобы в течение пары мгновений наблюдать редчайшее астрономическое явление. Поймать его в фокус телескопа, но не суметь удержать картинку! Он окунул в воду голову и медленно поднял ее обратно. Вода. Источник жизни. Вода была повсюду, сколько хватало глаз, как будто за ночь все континенты затонули, подобно Атлантиде. Карты потеряли всякий смысл, ведь больше не осталось ни побережий, ни суши, ни стран. Только корабль, солнце и Венера, которая повторит свой маневр через восемь лет. И человек посреди Индийского океана. И этот человек он – Гийом Лежантиль де ла Галазьер. Ему, бывшему семинаристу, вода представлялась таким же посредником между ним и Богом, как музыка Баха, – но еще более мощным. Водой Иоанн Креститель окропил лик Иисуса. Водой освящают храмы. Не случайно первохристиане избрали символом Христа рыбу. В душе Гийома поднималось какое-то трудноопределимое, но очень цельное чувство, которому он никак не мог подобрать названия: так бывает, когда пытаешься вспомнить знакомое вроде бы имя – оно крутится на языке, но ускользает от сознания. Это купание было не просто купанием. Это был момент единения с красотой мира, потому что все, что его окружало, дышало красотой. К вечеру небесная лазурь сменится темнотой и заполнится звездами Млечного Пути, солнце закатится и взойдет луна, а назавтра все повторится, и на следующий день тоже, и во все последующие дни. Так было всегда, и необъятность этого «всегда» не поддавалась измерению. «Время, – прошептал Гийом, делая красивый гребок. – Жизнь… Я посреди времени и жизни. Я в центре вселенной. Я плыву».