Эйлин качнуло, а в следующую секунду чужая рука с силой сжала ее бедро. Лицо Алана Маккензи оказалось всего в нескольких сантиметрах от ее собственного. Он дышал в ее кожу, вёл в расплавленном танце и заставлял желать только одного: поскорее все это прекратить. Скрип музыкантов прорывался сквозь цветастый вихрь чужих воспоминаний, но его было недостаточно, чтобы перекрыть звук собственного голоса.
На этот раз внутри все клокотало. Обида смешивалась с миндальным привкусом амаретто и сигарет. Она снова была в кабинете, пялилась на ряд увешанных табличками шкафов и едва ли могла разобрать хоть что-то из этих написанных куриным почерком переученного обратно левши слов. Она горела изнутри, тяжело дышала и смотрела на Уильяма, ощущая покрывающуюся ледяной корочкой ярость, из-за которой видела лишь его темно-синие глаза, глубокие и утягивающие за собой. Он был красив, но что-то внутри заставляло желать их выцарапать, вцепиться и вырвать, чтобы больше никогда не видеть, потому что…
Потому что она не знала, почему.
Воздух ворвался в лёгкие с силой, сгибая Эйлин пополам и вырываясь из ее горла хриплым кашлем. Джанет нахмурилась, ее аура задрожала и на секунду ее образ растворился, чтобы тут же собраться воедино, но чуточку выше, с короткими волосами в мужской одежде. Всего на мгновение перед Эйлин стояла мужская копия Джанет. Она смотрела на Маккензи несколько долгих мгновений, а затем усмехнулась, подмигнула и исчезла, оставляя на месте себя знакомую Эйлин девушку, не менее удивлённую и взволнованную резким изменением состояния подруги. Джанет дёрнулась, но Эйлин остановила ее, распрямилась и с силой втянула в себя воздух.
Кажется, ее вопрос прозвучал слишком требовательно, слишком громко и надломленно, чтобы быть отвеченным. Голос в голове молчал, долго и театрально, пока не вздохнул, как самый настоящий человек и не выдохнул:
Чужие воспоминания. Чужая жизнь, прошитая сквозь твоё тело ненужными отрывками. Чужая ответственность и история, которую никто не должен был нести кроме владельца. Эйлин поморщилась: быть хранителем чьей-то жизни и памяти казалось ей всегда слишком утомительным, слишком напряжённым и ответственным, чем-то, что можно было с лёгкостью скинуть на другого или вообще отказаться, сославшись на здоровье. Она никогда не чувствовала в себе желания запоминать что-то за других, а школьные задания она всегда предпочитала спрашивать у других, не утруждаясь записью или систематическим ведением заметок. Если же речь заходила о работе за другого, Эйлин Маккензи была первым человеком, который исчезал из комнаты еще до того, как ее мнением поинтересуются.
И сейчас, тяжело дыша и приходя в себя от карусели чужих воспоминаний, Эйлин не ощущала ничего кроме раздражения за то, что ее попытались в это втянуть. Ее жизнь только для неё. Ее память — только для ее собственных фантазий. Ничего лишнего.
— Долго мы еще будем здесь торчать? — Эйлин осторожно раздвинула пальцами жалюзи, выглядывая на улицу. — Мне скучно.
Бровь Джанет скептично выгнулась.
— Выпытываешь у меня информацию для анализа? — хмыкнула Джанет и смахнула появившийся на кончиках пальцев огонёк в кулак.
— Нет, — Эйлин привстала на цыпочки, чтобы дотянуться до единственного не заиндевелого участка стекла, — пытаюсь понять, ждать мне или сразу повеситься в холодильнике.
Эйлин вздохнула: спорить с воображаемым собеседником было еще сложнее, чем с Аланом Маккензи. Да и желания особого сейчас не было.
— Чего мы вообще ждём? — Эйлин отвернулась от окна, скользнув кончиками пальцев по створкам жалюзи, как по струнам, и, состроив требовательное выражение лица, уставилась на Джанет. — Сбежали из этого гадюшника, бросили дядю Уилла там одного, а теперь торчим… Где мы кстати? — Клит
— За что? — несколько удивлённо переспросила Джанет.
