Мы надеваем друг другу кольца. Краткий поцелуй и первый танец. Прядь выбилась из моего аккуратно зачесанного хвоста. И упала на щеку, вызвав прилив нежности в зеленых глазах напротив. Она любит мои волосы, но не так сильно, как он… Рома… укол в сердце. Это имя до сих пор, как ржавым ножом по венам. Как яд внутривенно.
Я не забыл его. И не смогу забыть, я знаю. Я любил его, люблю и буду любить, но наши дороги разошлись. Теперь у меня новая глава жизни. А жить без него я научился. Научился и прятать боль глубоко в сердце. Когда же порой становится невыносимо, Алиса помогает. Она терпеливо выслушивает и согревает.
Свадьба была тихая. Мирная. Человек двадцать от силы. Лишь самые близкие. Самые дорогие. Застолье в приятном кругу родных и друзей. И я на минутку забылся. Поверил, что все еще возможно. Что все еще будет…
...
Работа стала приносить удовольствие. Я развлекаю со сцены, провожу конкурсы, объявляю выходы девочек. В том числе свою Алиску. Я ничего не имел против ее танцев. Это ее самовыражение, хотя брат ее сказал, что я мудак, и я не люблю ее, потому и не ревную к жадным взглядам на ее тело. Ему ведь не понять то, что я знаю ее чувства, доверяю. И не мешаю жить ей так, как она хочет.
Знаете, в том, чтобы жить, поддавшись течению, есть и свои плюсы. Есть плюсы в переменах. Есть плюсы в потерях. Они везде есть. Теперь я их вижу.
…
— Ну что, малыш, учимся танцевать? — игриво спросила моя жена.
Танцевать… Сложно, я вам скажу. Но я захотел открыть для себя что-то новое. А она у меня не только по шесту ползать умеет.
— Учимся, Лиса, — киваю и встаю. Затушив сигарету и поставив на стол чашку, потягиваюсь. — Готов.
И понеслась…
Что может быть тяжелого в том, чтобы передвигать ногами? Ну и руками… Иногда головой. Но вы не поверите, это и вправду сложновато. Для меня, по крайней мере.
— Иди ко мне… — манит плутовка, двигаясь под музыку. И вправду лисица, быстрая, плавная. Юркая. — Да не просто иди, а покачиваясь под музыку. Вот та-а-ак. Молодец.
Притопываю. Пытаюсь быть не бревном, чуть больше пластики. Почувствовать ритм.
Влиться в это течение. Мне это даже нравится. Немного… Вот сидеть в тишине комнаты и дышать в унисон… с ним мне нравилось больше.
Кривляемся. Смеемся. Дурачимся. Подпеваем. Кружимся с поднятыми к потолку руками. Это могло бы быть очень весело, если бы я сумел задавить в себе это саднящее чувство потери. Интересно, что должно произойти, чтобы я смог забыть его? Перестал с каплей страха всматриваться в толпу? И пить кофе без кровоточащей боли мозга от воспоминаний.
Это злит. Бесит. Не дает ощутить стопроцентное спокойствие. Я словно чего-то жду.
Жду сам не зная… Не понимая. Надеюсь. На что? Зачем?
Сажусь на стул напротив мольберта, смотрю на картину, недавно начатую. Что за картина? Догадаться несложно. На ней снова ОН.
Я разучился рисовать что-либо другое. Как только кисть или карандаш в руке, его образ пальцы вырисовывают сами. Боль изливается красками. Мои чувства к нему в ровных изгибах его профиля. В тенях, что отбрасывают ресницы. Я не знаю, что было бы со мной, если бы я не рисовал его, если бы не выпускал все изнутри на холст. Я бы, вероятно, уже сошел с ума… Свихнулся от силы этой безнадежной, безответной, всепоглощающей любви.
— Он красивый, — тихо говорит Лиса, сев рядышком в моих ногах. Ее голова на моих коленях, и взгляд направлен на того человека, что мешает ее счастью, даже не будучи рядом, даже не зная об этом. Не подозревая. Он, наверное, живет по-прежнему в своей роскошной квартире с сестрой-стервой. Все так же много курит и заливается кофе.
— Красивый, — киваю. Мазок кистью по его волосам. Черные, как воронье крыло. Как сама тьма… Еще мазок… еще… еще…
— Спасибо тебе.
— За что? — смотрю в ее глаза. Я вижу ту грусть, что в них плещется. Боль. Но исправить это не в силах. Я пытался. Правда…
— За честность. Откровенность. Ты никогда не обещал мне ничего. Никогда не запрещал. И ничего не скрывал.
— Тебе плохо со мной, Алис, я же вижу.
— Нет, ты не прав, мне плохо потому, что ты так сильно любишь того, кто, возможно, этого и не заслуживает. Я бы помогла тебе, если бы знала как.
— Ты рядом, этого более чем достаточно. И давай не будем… о нем. Пожалуйста, — голос чуть надломился. Боль иногда просачивается изнутри, как бы сильно я не держал ее.
Беру ее руку в свою. Сжимаю. Чувствую тепло… Но она хрупкая, она тонкая, она не его…
Господи, ну почему опять? Ну, забери ты это чувство из меня, оно жить мешает! Из-за этой чертовой любви я не могу прекратить страдания близких мне людей. Зачем она мне, если от нее лишь боль? Зачем она мне…
Ведь он не пришел тогда. Не остановил. Не искал…. Я не нужен ему. Значит, и он мне, просто забери, господи… прошу.
— Жень… — ох, Алиса, не трогала бы ты меня… не сейчас. Но я не могу отказать ей.
— Что? — спрашиваю, прогоняя мысли. Образы. Воспоминания. Полтора года, даже больше, а внутри все так же слякотно.
— Тебе больно, — ласковое касание кончиков пальцев по щеке. Грустная улыбка. Теплая. Любящая.
Поцелуй, горький, как полынь. Болезненный. Не прогоняет, уже не спасает.
