- Вилл… что ты ему… показала? – удивлённо спросил юноша, пытаясь встать. Сейчас он и стражница чувствовали, как к ним возвращаются силы, а раны, полученные в сражении затягиваются. Воля пришельца была поколеблена, и они могли спокойно восстановить себя!
- Я показала ему истинное лицо их Первого Советника, – ответила девушка. – Возвращаясь на «Одиссей» мы с девочками решили разоблачить двойника Странника, раз победить в бою его не смогли… Но мы не знали, как это сделать. Я не знала. До самого последнего момента.
- Вилл – ты гений! – наконец-то сумевший подняться Мэтт подбежал к девушке и взял её на руки, закружив. Вилл засмеялась. Звонко. С чувством такого облегчения и радости, каких, пожалуй, ещё не испытывала.
- Ну всё, хватит, поставь меня, – попросила она, всё ещё смеясь. Оказавшись на «земле», если чёрное нечто в этот странном мире можно было так назвать, она спросила:
- Так что ты там говорил про мою гениальность?
- Я довольно тесно… общался с этим пришельцем, – Мэтт кивнул на пребывавшего в прострации Т’хасса. – И сумел кое-что узнать. Их ментальная сеть – это не только благо, но и своего рода проклятье. В ней мысли каждого индивида становятся достоянием всех остальных. Что знает один – узнают все. Этим часто пользуется их инквизиция – Ревнители Веры… Но в нашем случае…
- Стоит ему только выйти в сеть, – продолжила Вилл, кивая, – и все ящеры на Земле увидят то, что он увидел в моей памяти!
- Да, но тогда нам нельзя его уничтожать, – почесав голову, сказал юноша. – Но ради такого дела я могу и потерпеть это соседство.
- Ты правда готов… к этому? – Вилл удивлённо посмотрела в глаза парню. Но больше не сказала ничего – всё, что ей было нужно, она увидела во взгляде Мэтта. Любовь. Нежность. Готовность пожертвовать собой ради неё, ради Вильгельмины Вандом.
- Пойдём, – потянул стражницу за руку Регент. – Нам надо привести в чувство этого кадра. Иначе с него не будет никакого проку…
Т’хасс всё так же стоял на коленях, держась за голову. И всё так же перед его взором висел образ Советника, снимающего капюшон. И каждый раз видя, кто скрывался под ним… Это отдавалось непереносимой болью в душе… Невероятной. Его разум будто зациклился на увиденном, не желая этого принимать. И каждый раз воспроизводя видение, пытался найти признаки лжи. И не находил. И снова неверие. И снова – видение. И так раз за разом. Как можно было поверить в то, что тот, кто являлся Голосом Императора, не принадлежал Народу? Как можно было поверить, что тот, ради кого он сам и все его братья не раздумывая готовы были отдать свои жизни, оказался… чужаком? Как можно было смириться с тем, что всё, во что он верил, вдруг начало с треском разваливаться на куски? И крамольные еретические мысли начали заползать в его разум. «Как мог Император допустить такое?» – была первая из них. А затем другая: «Может он не знает? Но это ересь, ведь Император – воплощение Бога, он всемогущ и всеведущ! Он знает всё! Тогда он знает и о Советнике. Но почему не уничтожил чужака сразу?» Вопросы, вопросы, вопросы… Один крамольнее другого, и ни на один нет ответа.
Смириться было невозможно. Почти. Принять всё это – значило разрушить то, казавшееся крепким и монолитным, здание, что являла собой Вера Истинного Пути.
Но и не верить тоже было невозможно. Память человеческой женщины не лгала. При таком контакте разумов скрыть что-то, солгать, исказить – невозможно. Увиденное было правдой.
Это противоречие – между Истиной и тем, во что он верил всю свою жизнь, разрывало его сознание на части, убивало его. Как же можно было сделать здесь выбор, если все варианты кажутся неверными?
Но вдруг Т’хасс почувствовал нечто совершенно необычное – чья-то рука легла ему на плечо! Ещё совсем недавно на нечто подобное он бы среагировал рефлекторно – как воин. Но не сейчас. Не тогда, когда всё вдруг начало рушиться. Т’хасс медленно обернулся, но перед его взглядом всё ещё стоял Советник-человек, казалось, насмехающийся над ним. Ящер встряхнул головой и сильно зажмурился, концентрируясь на настоящем, на «здесь» и «сейчас», изгоняя наваждение. Вновь посмотрел назад – это была стражница – именно это слово чаще всего он встречал в памяти Мэттью Олсена как ассоциацию к образу этой… девушки, так легко разрушившей его картину мира. Однако он не испытывал к ней ненависти. «Похоже, я вобрал в себя слишком много от этого человека, и изменился», – подумал ящер. Он уже был готов к тому, что сейчас ему нанесут последний удар. Но мгновения складывались в секунды, а ничего не происходило.
- Чего же вы ждёте, люди? – наконец спросил он, не в силах выносить это более. – Вы победили, вы знаете, что нужно делать.
