Федор Колчанов был счастлив. Мысленно он все еще бежал к воротам – заканчивались последние секунды тайма. Федор чувствовал стороны. Баламошкин слева – ворота впереди – сзади команда. Сзади трибуны, город, люди. И все ревело, глядя на него. И все в мире, казалось, было только для него.
Свет белых ламп блестел в расширенных зрачках Колчанова. Федор рассказывал свои мысли вслух. Рассказывал взахлеб, проглатывая половину слов и пропуская буквы. Его нёбо сохло, ему хотелось пить. На полу медленно застывала грязь. Никто его не слушал. Но для Колчанова существовали только поле, ворота, пас Баламошкина. Был только футбол.
– А потом – вообще только ворота остались. И этот, вратарь ихний, как его…
– Их, – Зимин снисходительно улыбнулся.
– А?.. И бутсы натирают! Я давно уже говорил ведь…
– Что говорил?
– Да, говорил! И вообще все как будто вокруг меня крутится. Как, – в поисках верного слова Колчанов прищелкнул пальцами, – как мяч крутится, вот!
– Это называется, – Зимин пригладил волосы, – эгоцентризм.
– Эго… чего? – гулко переспросил Остапченко.
– …центризм. От слова «центр». Не бери в голову, тебе незачем.
Тихо захихикал Баламошкин – Остапченко злобно посмотрел на него и что-то прошипел сквозь зубы. Колчанов попробовал встать со скамьи, но сразу же сел. Выдержав паузу, он снова заговорил:
– …Ну да. И я, как главный самый! И ворота… Короче – они как будто вообще мои были. Понимаете?
– Не-а.
– Ну… Ну как штука такая. И мяч тоже…
– Штука у тебя в штанах! – громко хрюкнул Баламошкин. На него не обратили внимания.
– Ну, в ворота войти может, а может не войти…
– Как женщина, – Остапченко улыбнулся и, сложив руки на груди, посмотрел на Зимина. – Знаю я таких женщин. В которых входить без стука можно.
Все замолчали. Расстроившись, что его снова не слушают, Колчанов вспомнил матч и улыбнулся. Вслед за ним улыбнулся Баламошкин. Ярослав Зимин подошел к Остапченко вплотную и, нахмурившись, спросил:
– Каких это женщин?
– Да мало ли вокруг трется. Абстрактных.
– Такое слово, значит, знаешь?
– Ну так и я не пальцем сделан, – Остапченко заговорил шепотом. – А ее как зовут, а, Яр? Хотя какая разница. Швабра – она швабра и есть.
В раздевалке, в углу Колчанова, стало совершенно тихо. Только в барабанных перепонках Зимина громко и ровно стучал марш. Он сжал кулаки и повел шеей. Все остальные боялись лишний раз вздохнуть. Не боялся только Баламошкин. Он толкнул в плечо Рима и громко, перекрикивая голос в своей же голове, засмеялся:
– Типа шмара, ты понял? Ну типа, швабра-шмара, тряпка как.
– Вань, – Рим взял Баламошкина за ворот футболки и подтянул к себе.
– А?
– Хлебало завали.
Обиженный Баламошкин чихнул и, показав кулак Хализмутдинову, подсел к Нготомбо.
– Поль!
– Вьань! Тьебе хльеба мало?
– Не, это у меня хлебала много.
Уши Нготомбо двигались, как маятник, вверх-вниз. Иногда, если Поль сильно этого хотел, они слушались хозяина и его приказов. Но обыкновенно уши Нготомбо жили своей, отдельной от остального тела и совершенно непредсказуемой жизнью. Баламошкин с детства мечтал научиться управлять ушами. Эта мечта была старше футбольной и, уж точно, прочнее ее. Она была с ним до футбола, осталась в футболе и (в чем Иван не сомневался) должна была сохраниться после. На перерыве, в раздевалке, говоря с Полем Нготомбо, Ваня снова не мог отвести от его черных футбольных ушей своих больших голубых глаз.
– У мьеня из дома! Из Ляунды! Хльеб. Хьочешь отрьивок?
– Кусок, дурак. – Баламошкин почесал затылок. – Откуда ж я твою Реунду помню, в голову вбилась, собака… Ну ладно, давай кусок.
Нготомбо подошел к своему шкафчику и достал оттуда синий полиэтиленовый пакет. Из него высовывалась белая надкусанная лепешка из тонкого теста. Поль оторвал немного и положил себе в рот. Хлеб таял на его высунутом языке. Нготомбо похлопал себя по животу и протянул оставшуюся часть лепешки Баламошкину. Тот откусил и, медленно жуя, заговорил:
– Ничего, нормальный кусок. Так. А чего, ты говоришь, за Хренунда?
– Ляунда дом! Знать Ляунду, любить очень!
– Дурак!.. Не эл, а эр. – Баламошкин оскорбленно покачал головой.
– Тьам у меня все вьообще. Дажье детки остались!
– Это типа твои, что ли?
– Мьаленькие, – Нготомбо показал ладонью рост детей – не выше Ваниных колен, – Мамьу любьят.
– Эх, я маму свою тоже люблю.
Поль Нготомбо и Ваня Баламошкин сидели рядом на скамье и ели африканскую лепешку. Нготомбо вспоминал о доме.
– Хьорошо там. Бедно хотья. Но не гольод. Льяунда дом всем! Спьор – нет. Дрьак – нет. Война – нет.
– Война, говоришь?.. – Баламошкин озадаченно почесал затылок и вдруг весь засветился. – Вспомнил!
– Ай?
– Дурак! Не ай, а эл. Ля-ун-да. У вас там эта, войнушка. Чего-то с генералами африканскими и с едой. В смысле, без еды. Стреляют!
– Гдье? – Нготомбо серьезно посмотрел на Ваню. – Льяунда? Ктьо стрелять?
– Льяунда, Льяунда. Я в больнице когда валялся, услышал по телику из коридора. Потом заснул. На этих койках спать удобно, жесть. Как у мамы, честное слово. Лежишь такой у березки, глаза закрываешь, и храпишь, храпишь…
Но Поль Нготомбо его уже не слышал.
