В раздевалке было тесно и душно. В углу Царь шепотом общался с Виктором Феевым и Заяцем. Все у него перевернулось с ног на голову. Все было не на своих местах: там, где должен был быть футбол, было одно расстройство; там, где раньше было спокойно, теперь царил кавардак. Он говорил с Виктором Феевым, с Александром Заяцем, он ждал тренера. Но мысли его были не здесь. Ничком эти мысли лежали в воротах сборной России по футболу – внутри мяча, забитого им самим, внутри гола в свои ворота.
– Так, ну слушай. Я проходил уже через такое, – Феев высоко взмахивал руками, – ты, главное, не думай об этом слишком много… И улыбайся чаще.
Феев встал напротив Царя и на своем примере показал, как нужно улыбаться.
– Самое ведь что удивительное – я сразу ничего не понял… Думал отобью, а там сразу: «Dupa!». И один ноль. Никогда такого не было. Никогда.
– Но ты же отбил потом! Не всегда… Отбить можно.
– Да… Иногда приходится просто забивать, – медленно произнес Заяц. Царь и Феев посмотрели на него, моргнули и отвернулись.
Царь и Виктор Феев дошли до двери – Заяц потрусил следом. Феев сложил руки на груди и продолжил:
– Бывают в жизни моменты. Ну, неоднозначные. Выбирать надо.
– Выбирать иногда необходимо. Да…
– Заяц, погоди. О чем я… Да, выбирать. Стоишь ты вот, – Феев показал на Заяца.
– Я?
– Да, ну хотя бы ты. Кто-нибудь, неважно. И надо же взять и войти. В дверь.
– Не было у меня двери, Витя. Какая там дверь, когда «Dupa»…
Со стороны группы Колчанова повышались голоса. Заяц прислушался – говорили только Зимин с Остапченко. Слышалось что-то про манную кашу. Ее Заяц любил с детства. Он представил себя в семь лет, в небольшом домике в деревне, у бабушки. Его тогда кормили кашей. Заяц прикрыл глаза и улыбнулся.
– Вот! Смотри на Заяца.
– Что, – Царь попытался скривить улыбку, – уши длинные?
– Длинные. Улыбается он, смотри!
Тогда еще не было в жизни Заяца футбола. Вместо него тогда была бабушка и ее каша. Мама с папой все время где-то пропадали – вроде и на работе, а может, гуляли. Так, по крайней мере, говорила бабушка. У нее не было одиннадцати зубов – и говорила она, как будто жуя свой язык. А Заяц в это время ел манную кашу и слушал. И больше ему тогда не нужно было ничего. Заяц улыбался и совсем не помнил, где он – но совершенно точно знал, что находится не в раздевалке.
К Царю с озабоченным видом подошел Нготомбо. После разговора с Баламошкиным он перестал широко раскрывать рот, опустил глаза, осунулся. Не зная, куда деть руки, Поль все же уверенно подошел к Царю, игнорируя Феева и внезапно очнувшегося от воспоминаний Заяца.
– Цьарь.
– Поль.
– Мьел есть?
– Мел?
– Мьел.
Царь удивленно поднял брови и оглянулся на Феева. Тот пожал плечами и, улыбаясь, проговорил:
– А зачем тебе мел?
– Есть ильи ньет? – процедил Нготомбо сквозь зубы.
– Да зачем тебе он, ты чего?
– Ясно. Очьень бльагодарью.
Развернувшись на одних мысках, Нготомбо пошел к Рожеву, но сзади к нему подскакал Заяц. Он легко толкнул Поля в спину и тихо, прямо в черное большое ухо, произнес:
– У меня в шкафчике есть. Я… рисую иногда. Можешь, кстати, рисунки тоже посмотреть, там карандашом есть. Ну, если захочешь.
– Спьасибо.
– Ой, как у тебя уши двигаются. Смешной ты.
После слов «у нее, как в маршрутке, места много» Зимин толкнул Остапченко в грудь. Евгений ответил тем же. На повышенных тонах сначала разговаривали оба, а потом только Остапченко – Зимин выбирал, куда бы лучше ударить. В глаза все-таки нельзя – Женя же форвард, видеть надо. А слышать – так слух не главное в хорошем футболисте.
Все в раздевалке, кроме Поля Нготомбо и Валентина Рожева, подтянулись к месту стычки. Колчанов скрутил руки Зимину, а Рим – Остапченко.
– Ты как ее назвал? Повтори, урод!
– Она у тебя тряпка половая! То есть у нас. У нас, да, ребят? У всех!
– Попробуй только еще… Да не держите вы меня! Еще хоть слово, и я тебе дам!
– Ну, больше, чем она, все равно не дашь!
Чуть поодаль рисовал мелом на полу Нготомбо, но его не замечали. Подошел Царь. Он встал между Зиминым и форвардом и, всмотревшись в глаза каждого, вздохнул:
– Что вы как дети малые, ей-богу. Мы же все команда…
– Не лезь, Царьков. Мы хоть где ворота знаем! – Остапченко сплюнул на пол. – Пусти, сволочь, кому говорю!
Сквозь столпившихся игроков протиснулся Феев и, оттолкнув Царя, встал напротив Остапченко.
– Ты это мне в лицо повтори, слабо?
– Мне-то? А пусть отпустят, тогда поговорим!
– Рим…
– Даже не проси. – Хализмутдинов еле держал Остапченко – тот вырывался, оглядываясь назад. – Помог бы лучше.
– Да я сейчас так помогу…
– Слышьте, – Баламошкин встал со скамьи и улыбнулся, – а вы попробуйте им глаза завязать! Кто быстрее другого стукнет в темноте, тот и победил!
Сборная России по футболу была готова разорвать саму себя на мелкие куски. Только Валик Рожев сидел в углу и мрачно наблюдал – а Поль Нготомбо задумчиво что-то чертил мелом на грязном полу.
Дверь в раздевалку распахнулась. Хмурясь, поглаживая лысую макушку и перекидываясь фразами с шедшим рядом Давыдовым, к футболистам вошел тренер. Его заметил только Рожев.
– Псина! Как тебя мать родная терпит?
