– Ну меня же твоя терпит как-то!
Еремеев растолкал игроков и, выдержав паузу в неожиданно наступившей тишине, спросил:
– Что здесь происходит?
Ему никто не ответил.
– Я вас русским языком спрашиваю.
Все молчали, пряча глаза в пол. Колчанов отпустил Зимина, а Рим – Остапченко. Они разошлись по противоположным углам раздевалки. Вслед за ними расселись остальные.
– Вы тут совсем охренели? Никто то есть больше не говорит? Ну что? Никто?
К тренеру подошел Валентин Рожев.
– Я все слышал.
– О, ну хоть Рожа говорящая. И что слышал?
– Остапченко назвал девушку Зимина… – Рожев исподлобья посмотрел на Зимина. Тот не поднимал глаз от пола.
– Как?
– Я… В общем…
– Шалавой, Виктор Петрович, – Остапченко встал со скамьи и скривился, – через «а».
– Сядь, дурак.
На потолке раздевалки серые панели чередовались с белыми световыми окнами ламп. Было тихо – мысли игроков скрипели, пересекаясь друг с другом, сходясь в лысине Еремеева. Только Нготомбо все еще чертил что-то мелом в углу. Еремеев устало прикрыл глаза и медленно заговорил:
– Ребята. Я в футболе уже долго. Дольше, чем вы все. Дольше, чем Царь, Рожа, дольше, чем Заяц, – называя имена, Еремеев кивал в сторону их хозяев. Хозяева моргали в ответ. – Я и играл, и тренировал, и черт знает чего только не делал. Разве что без трусов на поле не бегал.
Баламошкин захихикал, но, оглядевшись, заткнул рот лепешкой. Еремеев продолжил:
– Короче, ребят, вы, кажется, что-то недогоняете. О чем вы говорите вообще? Мы в финале. Слышите? В финале. Это раньше у вас была жизнь. Жены, поклонницы. Драки… Оглянитесь. Тут что-то на женщину есть похожее? А знаете, почему нет? Это не жизнь уже. Это футбол. Вы до этого тренировались. А сейчас надо на поле выйти. Дело не в кубке – ну не ради железки ведь это все. Кубок вы можете и не получить, он может и не вашим быть. Дело в гордости. Гордость – ваша! Гордость нельзя купить, гордость надо заработать. У вас уже почти получилось, счет равный и шансы равные. Главное – забыть обо всем другом. Вы футболисты, ребята. Вам этого правда мало? Футболист – это сила, красота, это мощь. Футболист – это мечта всех остальных. Просто послушайте, как звучит – фут-бо-лист! Футболист – это… – Еремеев свысока оглядел свою команду. – Это звучит гордо!
Каждая мысль каждого игрока сборной России по футболу теперь была в финале. Средоточие всех планов, идей, воспоминаний в точке ворот соперника, в еще не забитом мяче славонцам, в том, как они, победив…
– Ай! Ты чего? Совсем охренел? – воскликнул Остапченко.
Поль Нготомбо сорвал прядь волос с макушки Остапченко и пошел в очерченный им мелом круг. Команда беззвучно следила за ним. Поль сел в центр круга, около грязного следа Рима Хализмутдинова, достал откуда-то спичку и поджег прядь светлых волос. Затем он положил их в центр круга и медленно начал прыгать вокруг. Хлопая ладонями, прикрыв глаза на ничего не выражающем лице, он громко декламировал:
– Ям аатхат иушес гэйли мумхан вазес тут ам! Рааис кулла абакаам абракалам!
Спокойно, стараясь не мешать действию древнего ритуала, Еремеев достал из кармана брюк телефон и позвонил:
– Алмаз Ильясович?.. Пришлите кого-нибудь сюда. Да, в раздевалку. Прибраться немного нужно…
Баламошкин подошел к Нготомбо и положил ему руку на плечо. Тот нехотя приоткрыл глаза.
– Чьего тебе?
– А ты это что? Молишься?
– Вы – мольится. Мой – загьовор.
– А на что?
– На удьачу, – через минуту сказал Нготомбо. И снова запрыгал вокруг того, что раньше было волосами Евгения Остапченко.
Еремеев улыбнулся и громко, чтобы перекричать заклинание Нготомбо и снова завладеть вниманием футболистов, сказал:
– Смотрите! Поль верит лучше вас, честнее. Не болтает и не дерется из-за каких-то там девушек. Молится даже. Вот это подход! Это правильно! Все надо положить ради футбола – богов, волосы… – Еремеев указал рукой на жующего Баламошкина, тот быстро сглотнул и захихикал, – лепешки! А главное – себя. Все у вас… У нас получится. Мы лучшие – и в стране и в мире. Поль?
– Мира ка сенна! Ле па боль!
– Вот именно! Помолись за нас. Пошли, ребята, выиграем этот матч. Это же для нас, ребята, финал. Мы шли к этому, и мы таки дойдем. Ничего другого сейчас нет и быть не может.
В душной раздевалке стало свободнее, просторнее. Дверь была открыта настежь, кондиционеры медленно очищали спертый воздух. Следы давно высохли, оставшись на резиновом полу маленькими коричневыми разводами. Лампы ровно освещали раздевалку – белый свет падал на шкафы, скамьи, на дверь. И на Поля Нготомбо, завершавшего свой ритуал. Его несколько раз уже позвали, он попросил лишнюю минуту – до второго тайма еще оставалось немного времени. Прижимая к сердцу руку с горсткой пепла, закрыв глаза, Поль шепотом произнес последние слова заклинания и медленно пошел к двери.
