Это был стиль новой кремлевской философии, стиль упоительного футбола гипсовыми головами прошлого – Платона, Гегеля, Эволы, сколько их там было; стиль философии даже не топором, а бутсами. Зоркий выучился этому стильку, почитывая еще в институтские годы «Завистливую газету», где упражнялись в философических штудиях постмодернисты и авангардисты, выползшие на свет из петербургских котельных. Этот стиль претендовал на глобальное высокомерие и шампанскую легкость, хотя от него удушливо разило носками; в этой носканине и заключался высший пилотаж, поскольку власть не должна заботиться об изяществе. Хозяева дискурса, как называлась эта позиция в новой кремлевской философии, предъявляли себя ad hoc, ab ovo и per se. Что это значит, они не знали. На их языке это значило «как есть», во всей первозданной наглости. Хозяин должен пахнуть носками, ибо в этом его право. Это был искусственно-развязный тон страшно зажатого, давно не мытого человека, который в первые минуты еще опасался, что сейчас его погонят туда, куда ему самая прямая дорога, – но никто не возражал, все слушали и кушали за милую душу, и с каждым словом он наглел все упоенней, рыгал все громче, под конец уже откровенно мочился на головы первого ряда. Первый ряд старательно записывал сказанное и гадал по этой блевотине о состоянии верховных внутренностей.
«Игра, – писал Зоркий, – то есть ИГРА в нашем смысле, отличается от прочих прежде всего тем, что для прочих какое-то значение имеет странная претензия быть воином СВЕТА, тогда как мы – воины БЛЕСКА. Блеск русского воина заключается в том, что нам не надо ничего отстаивать, ни о чем заботиться и ничего доказывать. Наш воин не снисходит до оснований и обоснований. Наша игра огромна, смертельна, божественна. К серьезности еще можно было обязать наших предков, когда они кровью и потом метили завоеванные земли». Он стер «завоеванные земли» и вписал «добытые почвы»; слова должны были стоять слегка по касательной, как бы наискосок к смыслу. «Но мы, которым по высшему праву рождения досталось владеть полумиром и встречать одновременный закат слева и рассвет справа, дав ночи полчаса и пинка прочим, – мы вправе мечтательно полеживать и поплевывать, а когда нам придет такая фантазия – поигрывать. Наш футбол не тот, в котором убогим упорством тренировок забивают скучные мячи. Наш футбол тот, в которым божественным произволением бога нашего Хорса одним безупречно точным и легким движением забивают на все и на всех».
Он встал, отслеживая себя в огромном вертикальном зеркале, и с вечной своей божественной легкостью принялся боксировать – незримый противник с лицом ненасытного обидчика, давнего мучителя, одноклассника Шнырева, упал и уполз. На смену ему пришел доцент Братиков, отправивший Зоркого на пересдачу на той самой истории западной философии. Братиков тряхнул брыльями, брыкнул ногами, бросился прочь с жалобным блеяньем. На смену ему пришел основатель Финатепа, опальный олигарх Обаковский, обожаемый и ненавистный учитель, заигравшийся в парламентскую республику. Обаковский долго не сдавался, но Зоркий пустил в ход ноги, косматые копыта кентавра, полугорца, полуравнинца, – и потоптал обнаглевшего. Следующий противник был слишком могуч, чтобы боксировать за работой. С ним он разделается завтра в спортзале, личном спортзале, где можно рычать и кричать сколько душе угодно, – там он угробит Мечина и возглавит Росвсе, но покамест не время.
«Наша ИГРА, – писал Зоркий, отдышавшись, – сочетает буйные пиры славянства и застолья викингов, пьяную удаль шансона и трезвую брезгливость мокрушника. Я не дипломат и потому скажу прямо: нам есть что поставить на карту, и мы готовы бесконечно поднимать ставку, ибо не дорожим ничем, будь это даже то драгоценное НИЧТО, которое у нас вместо сердца. Я не дипломат, и все мы не дипломаты. Мы можем сказать вам с великолепной прямотой СИЛЫ: весь мир – только футбольный мяч в русской игре, и у нас он не будет порхать, как у ничтожного фигляра Чарли. Он полетит точно в лузу и взорвется радугой фруктовых ароматов. Не думайте, что останетесь живы в русской игре, и молитесь вашим карликовым богам лишь о том, чтобы русские не вышли на поле. Вернее, об этом вы могли молиться еще вчера. Но сегодня русская сборная снова в большой игре, и форвард уже разбегается».
Он перечитал написанное. Да, это было круче, чем могло бы присниться Круханову и Просанову, вместе взятым. Завтра, подумал он, завтра это будет единственным содержанием фейсбука. Не будет площадки, на которой бы не стали – завистливо, брюзгливо, восторженно – расшифровывать каждую его запятую, которых он ставил, подстраховываясь, даже слишком много. Избыток запятых и кавычек – верная черта лакейского стиля; но он почитал его царственным.
