Всю ночь мы отыскивали друг на друге новые и новые места. Это была почти игра. И мы вели себя почти как дети. Даже в туалетную комнату поодиночке не ходили.
В пять утра я сделал заказ по телефону. Бутерброды с салями и кофе.
— Кто ты такой, Феликс Орлеан? — спросила она, когда мы сидели, глядя друг другу в глаза, за низеньким кофейным столиком, на котором стоял наш очень ранний завтрак.
— Всего лишь студент-журналист, — ответил я. — И с головы до пят точь-в-точь именно тот, кем выгляжу.
Шари натянула мой свитер — больше на ней ничего не было. Мне хотелось расцеловать ее живот, но она так уютно устроилась, что жалко было тормошить девушку.
— А у меня ухажер есть, — призналась она.
— Ну-у?..
— Ты псих?
— Какой же я псих? Ты ночью меня как раз тем и одарила, что мне было нужно. И ты такая красивая…
— Ну не очень-то я и хороша. — Она старалась представлять себя красивой и в то же время стыдилась обмана.
— По мне, красивая.
— Только я вот здесь, вся тобой пахну и в твоем свитере, а он в своей постели спит в Ист-Виллидже.
— Вот она ты, и вот он я. Каждый должен быть в каком-то месте.
Тут она подошла ко мне и принялась целовать меня в пупок. Зазвонил телефон. Меньше всего на свете мне хотелось сейчас по телефону беседовать, но я понимал: надо взять трубку. Шари застонала от горя.
— Минуточку, радость моя, — успокоил я ее. — Это, наверное, по делу. Алло?
— Между Шестым и Седьмым на северной оконечности Сорок седьмой улицы, — произнес Арчибальд Беззаконец. — Ювелирный магазин «Делюкс». В девять тридцать. Буду ждать тебя у входа.
Когда я вешал трубку, Шари жарко шептала мне на ухо:
— Дай мне три дня — и я твоя.
Я хмыкнул и потянул ее за высиненные космы, так что губы наши сошлись. И еще долго я совсем не думал ни про большеглазых моделей, ни про анархию, ни про то, чем день может кончиться.
Я стоял на другой стороне улицы напротив ювелирного магазина в девять пятнадцать, потягивал кофе из бумажного стаканчика и тер воспаленные от недосыпа глаза. Когда я говорю: ювелирного магазина, — то должен пояснить. Там весь квартал — сплошь ювелиры. Что ни дверь — ювелир, что ни этаж, тоже ювелиры. Обитали в том квартале и арабы, и индусы из Индии, и евреи-ортодоксы, и белые, и азиаты, и люди всех других цветов кожи. Здоровенные негры-охранники шутили с похожими на живые мощи дельцами. Прохожие здесь, я сам слышал, бегло говорили по-французски, и по-испански, и на иврите, и на идише, на китайском и даже на скандинавских языках.
За час до этого я усадил Шари в такси. Она уверяла, что собирается немного поспать и что я должен позвонить ей сегодня же, только попозже. Сегодня же позвоню, уверил я ее, если только смогу, и она спросила, не попал ли я в беду.
— Почему ты об этом спросила?
— Папаша мой всегда в беду попадал, а ты мне его напомнил.
— Мне нравится, когда ты зовешь меня папашей, — успел сказать я, прежде чем поцеловать ее и захлопнуть дверцу желтого такси.
Ювелирный «Делюкс» представлял собой всего лишь стеклянную дверь с выведенным на ней золотом названием. За дверью на складном стульчике сидел пожилой чернокожий, голова которого формой напоминала ромб. Впечатление это усиливала сильно забравшаяся вверх линия редеющих волос. В квартале полным-полно было магазинов посолиднее, где в витринах красовались выложенные бархатом и атласом коробки с драгоценными каменьями, оправленными в платину и золото.
По моим прикидкам, люди, работавшие в «Делюксе», служили опорой для низкой арендной платы Беззаконца в этом мире нескончаемого богатства.
— Привет, малыш, — произнес Арчибальд Беззаконец.
Он уже стоял рядом, будто из воздуха нарисовался.
— Мистер Беззаконец!
— Являться вовремя есть добродетель в этом мире, — сказал он. Я так и не понял: похвалил он меня или укорил. — Пойдем?
Мы перешли улицу и двинули к скромному входу.
— Мистер Беззаконец, — радостно приветствовал охранник. — Вы Самми ищете?
— Думаю, сегодня мне понадобится Аппельбаум, Лэрри.
Охранник кивнул и повел рукой:
— Тогда проходите.
Помещеньице, где он сидел, было не более чем выложенным по полу черной плиткой вестибюлем, где, кроме его стульчика, находилась еще дверь лифта. Беззаконец нажал на единственную кнопку на панели, и дверь тут же открылась. Внутри кабины кнопок было двенадцать, и отличались они только цветом. Анархист выбрал оранжевую, и кабина стала опускаться.
Когда дверь открылась, мы оказались в еще одном тесном помещеньице. Правда, побольше, чем вестибюль Лэрри, зато совсем без мебели и с цементным полом.
Дверь нам открыла миниатюрная азиатка с жестким, как бразильский орех, лицом. Стоило женщине увидеть Беззаконца, как она улыбнулась и разразилась потоком слов на каком-то арабском диалекте. Арчибальд отвечал ей на том же языке, чуть помедленнее, но тем не менее бегло и свободно.
