Тригунов остался доволен и бригадой Хлобнева, восстановившей семнадцать метров откаточного штрека и углеспускную «течку», соорудившей мощную барьерную перемычку; и отделениями оперативного взвода, задержавшими в лаве тысячи кубометров «фиалки». Его замысел проникнуть в опережение откаточного штрека сверху потерпел неудачу. Рабочее пространство лавы перешли, расчистили за ним, тем пространством, восемь метров просека и на этом работы пришлось приостановить: впору было успевать укреплять да ремонтировать щит, что запер в лаве месиво из воды и выброшенного угля. Напор «фиалки» все возрастал и возрастал. Это серьезно сейчас беспокоило Тригунова. Он примчался сюда с единственной целью: сделать все возможное и невозможное и хотя бы отсрочить ее прорыв.
Тригунов постучал обушком по откосным и упорным стойкам. Они загудели, точно туго натянутые басовые струны. Крепь, удерживавшая щит, была надежной, все ее детали «работали», были нагружены, но могли выдержать натиск и куда посильнее, чем испытывали.
Мурцало все порывался сказать командиру отряда, что дело не в самом щите, — он сделан и укреплен на совесть, — а в окружающих породах, которые беспрерывно этот щит «обыгрывают». Но упреждающие жесты Манича удерживали его. «Помолчи, — говорили они, — командир отряда и без тебя разберется». Тригунов, словно догадываясь, что хотел сказать ему Мурцало, потребовал:
— Жигало.
Репьев подал трехметровую трубу, заостренную на одном и с бубликом-ручкой на другом конце. Тригунов направил острие в кровлю, и оно, словно в мыло, погрузилось в размякший сланец. Тригунов чуть отступил назад — и жигало, которым он ткнул в новое место, снова вошло почти на полметра. Тригунов прощупал почву — толща породы раскисла на целый метр! И в это время, как бы подтверждая, что, действительно, ненадежен не сам щит, а породы, окружающие его, в левом углу внезапно вывалилась глыба и обнаружилась верхняя кромка щита. Через нее тут же переплеснулась уже не густая, как тавот, а подвижная, отливавшая тусклой синевой «фиалка». Прихватив конец доски, Мурцало пополз по откосной распорке вверх. Сунув за пояс топор, туда же устремился и Репьев. Орудуя молча и согласованно, они быстро заделали брешь.
До этих дней, до этого часа Мурцало смотрел на горноспасателей свысока. «Подумаешь, тоже мне занятие! — пренебрежительно морщился он, если речь заходила об их службе. — Лежи на левом боку и жди, когда загудит сирена. И шахтеры из них — так себе. Хороший шахтер любит хорошие деньги». Но, оказавшись в отделении Манича, он понял, что если в чисто горняцкой сноровке они и уступают ему, то выдержки и хладнокровия им не занимать.
Мурцало был не из робкого десятка. Его бесстрашие опиралось на уверенность в своей сметке, ловкости, силе шахтерской, добытой опытом, интуиции, подсказывавшей ему, когда надо увернуться, отскочить, спрятаться за крепь. Если он видел, что этих качеств мало для того, чтоб уберечь себя, если опасность была похитрее его самого — так откровенно и говорил: «Рисково, братцы. Тут я не ходок». И в трусости Мурцало никто не обвинял. Но здесь — иной табак: не выработку — людей спасать надо! Попробуй-ка скажи: «Тут я не ходок». «Напросился на свою дурную голову, — костил себя Мурцало, — ишь, реабилитироваться захотел. Нахлебаешься «фиалки» — и вся тебе реабилитация. А может… Нет, нет, — противился он подмывавшему его искушению податься на попятную, — попятная в моем положении — хуже смерти».
Манич не знал, о чем думал Мурцало, и не подозревал, что творится у того на душе. Восхищаясь его ловкостью и виртуозным мастерством, сказал Тригунову:
— Спасибо, товарищ командир, за помощника, один целого отделения стоит.
Немало похвал слышал на своем веку Мурцало, но ни одна не была ему так дорога, как эта. Не приказал — намекнул, бы только Манич в ту минуту, и Савелий Мурцало грудью, как амбразуру вражеского дота, затулил бы любую брешь в забивной крепи-щите. А в награду за свой подвиг попросил бы одного — приказа генерального директора объединения, такого приказа, в котором бы черным по белому было написано примерно такое:
«Мужество и беззаветную самоотверженность проявил член ШГК Мурцало Савелий Никитович, бесстрашно преградивший путь «фиалке» и тем самым спасший от верной гибели Комарникова, Чепеля, Тихоничкина, Хомуткова, а также и пробивавшихся к ним горноспасателей».
«Носил бы я, — неожиданно размечтался Мурцало, — этот приказ Килёва в специальной обложке под целлофановой пленкой и совал бы его под нос каждому-всякому, кто еще посмеет назвать меня иудой или хотя бы косо взглянуть на меня».
