Несколько минут мы стояли и молча курили, потом я начал аккуратно забрасывать наживку. Как я предполагал, юный Суарез не испытывал ни малейшего почтения ни к местным богатым психам, ни к зазнающимся врачам и прилизанным медсестрам, зато имел явное тяготение к американским президентам. Мы отошли за живую изгородь подальше от чужих глаз и вскоре заключили соглашение о том, что, когда пациентов уведут в здание на различные процедуры, охранник откроет мне служебный вход и проведет в архив.
– Сотню. Каждому, – решительно заявил он.
– Стоп. Каждому – это кому?
– Слими тоже в деле. Иначе ничего не выгорит. Слими наш уборщик. Только у него есть ключ от архива, не считая администрации. Первую сотню гоните прямо сейчас.
Я с сожалением достал из бумажника купюру, понимая, что потихоньку спускаю почти весь гонорар от последнего клиента.
– Ждите здесь. Сюда никто не ходит. Старайтесь не попадаться на глаза персоналу. Через полчаса психов уведут, и я за вами приду.
Суарез сдержал обещание, вскоре впустив меня через неприметную дверь в служебный коридор и сразу же проведя вниз в подвал.
– Архив здесь. Слими уже ждет. Он выведет вас наверх и выпустит. Если что – я вас первый раз вижу, понятия не имею, как вы пробрались в клинику. Может, вы тоже псих.
С этими словами Суарез затопал по лестнице, чтобы вернуться к своей нелегкой службе. Я осторожно толкнул дверь архива, подозревая, что охранник мог меня надуть. Дверь открылась.
– Вы тот парень, которому нужно взглянуть на старые карты? – прошелестел голос из комнаты.
– Точно. Меня привел Суарез. А вы Слими?
Меня ослепил луч фонаря, после чего из темноты выступила какая-то щуплая фигура.
– Гектор Фелпс. Вы должны мне сто баксов.
Я протянул ему вторую купюру, после чего уборщик где-то щелкнул выключателем и комната осветилась тусклой лампочкой. Я взглянул на Фелпса. Одетый в серый комбинезон, ростом едва превышая полтора метра, он очень походил на черепаху. На вид ему было лет сто, и волос на голове практически не осталось.
– Здесь сохранились архивы двадцатых годов? – спросил я.
– Здесь сохранились все архивы. Больница ни разу не закрывалась с момента своего основания в 1883 году, – он произнес это так, будто лично помнил день открытия.
– Мне нужен 1926-й год. Пациент Роланд Торн. В момент поступления в клинику ему должно было быть пятнадцать лет.
Гектор Фелпс, он же Слими20, ловко заскользил между стеллажей, орудуя фонариком.
– Вот, нашел. Смотрите быстро, – сказал он, протягивая мне фонарик, потому что потолочная лампочка еле-еле справлялась со своей работой. – Выносить ничего нельзя. Во всяком случае, не за сто баксов.
Я положил карту на пыльный стол и стал переворачивать страницы. Фотография была маленькая и очень зернистая, но я узнал толстого подростка с редкими волосами и перекошенным ртом. Как я и думал, при поступлении был поставлен диагноз психоза, вызванного последствиями врожденной болезни. Большую часть времени пациент пребывал в апатии и практически не реагировал на препараты. Я стал листать дальше.
Примерно через год после отправки Роланда в клинику, стали появляться записи о консультациях различных специалистов и назначении новых препаратов. Мне эти названия ничего не говорили, но на всякий случай я переписал их в блокнот. Затем стали появляться еще более интересные сообщения. Примерно раз в полгода «выписан под опеку матери для проведения медицинских процедур». Затем – «возвращен в клинику». В 1929 году появилась неожиданная запись «пациент переведен в режим строгой изоляции, попытка побега». Затем ничего. И на последней странице скупой комментарий: «пациент скончался». Ни причины смерти, ни даты. Я стал листать карту и в самом конце после выписок и заключений разных специалистов нашел подшитое свидетельство о смерти. Меня сразу привлекла одна фамилия.
– Я могу забрать только это? – спросил я Слими.
– Я же сказал, ничего не трогать, – все это время он неслышно стоял позади меня и явно заглядывал в карту из-под моего локтя.
Денег, чтобы ему заплатить, у меня больше не было.
