Но когда положительный Батеньков – и он был на собрании – докучал поэту назойливыми вопросами о разных сторонах нового государственного устройства, об администрации, финансах, торговой политике и пр., Рылеев не знал, что ответить, и – сердился.
– Ах, Боже мой!.. – хватаясь с гримасой за горло, говорил он. – Все это решено Великим Собором… Не можем же мы навязывать народу свою волю!..
– Навязывать зачем?.. – рассудительно говорил Батеньков. – Но нельзя же на собор ваш прийти с пустыми руками. Да и до собора-то надо ведь как-то Россией править… Я говорю, что мы вызываем только ажитацию в умах, но не приносим никакой пользы и раздражаем правительство…
– Правительство!.. – сияя своими красивыми глазами, воскликнул Рылеев. – Оно держится на одном волоске. Стоит повесить, как в старь, вечевой колокол, и народ разом сбросит все чужеземное, что навязали ему наши правители…
– Горсть солдат разгонит ваше вече, – упрямо возражал Батеньков, – и признает князем первого честолюбца…
Рылеев нетерпеливо отвернулся: его звала Наталья Михайловна.
– Не понимаю, – пожал плечами Батеньков. – Завтра поутру присяга Николаю, а у нас кто в лес, кто по дрова…
И он исчез в дымных водоворотах мундиров и возбужденных лиц…
– Я не раз спрашивал себя, – с французским акцентом говорил кому-то князь Е.П. Оболенский, поручик Финляндского полка, человек трезвый, прямой и решительный, один из первых и ревностных членов общества, – имеем ли мы право, как честные люди, составляющие едва заметное… едва заметную единицу, скажем, в огромном большинстве нашего отечества, предпринимать государственный переворот и свои мысли налагать почти насильно на тех, которые, может быть, довольствуются настоящим, а если и стремятся к лучшему, то стремятся, может быть, путем исторического развития?.. Я не раз говорил об этом Рылееву, но всегда находил в нем горячего противника… Наши инстигации…
Но рядом взорвался сердитый голос какого-то гвардейского моряка с решительным лицом:
– Начинать надо с головы: сделать виселицу, первым повесить царя, а к ногам его всех великих князей… Жаль, что нет здесь нашего Завалишина: при нем так долго разговаривать разговоры было бы нельзя!..
И он бешеными глазами обвел все эти возбужденные лица, мятущиеся в дымных облаках… Он был одним из вожаков «молодых», которые с некоторым презрением говорили, что «старики выболтались», и требовали действий энергических.
– Но я же и не возражаю вам… Я сам первый предложил себя в режициды… – картавя, возразил щуплый, точно больной, Каховский, отставной кирасир. – Вы знаете, что я совсем собрался в Грецию, чтобы бороться там за свободу, но раз мои силы нужны здесь, для мести нашему тирану, я, как видите, остался.
И его глаза лани, и это детское картавленье дико не вязались со всеми этими страшными словами: режицида, месть, тиран… Но он любил сотрясать людей ужасом.
– С этими филантропами ничего не сделаешь, – с презрительным сожалением говаривал он о своих товарищах. – Тут просто надо резать, и вся недолга…
Он с малых лет был «воспламенен» героями древности, бредил Брутом и жил в подрумяненных облаках романтики. С Рылеевым теперь у него были натянутые отношения. Он подозревал поэта в честолюбии и в «нечистоте правил», а главное, в желании использовать его как средство. И, картавя, он решительно говорил:
– Я готов пожертвовать своей жизнью отечеству, но ступенькой кому бы то ни было к возвышению я не лягу!
Рылеев прозвал его «ходячей оппозицией», сожалел вслух, что он ошибся в его «чистоте», и теперь главные надежды свои возлагал на офицеров гвардейского экипажа, обработанных молодым, но чрезвычайно энергичным Завалишиным, и на Якубовича, который, скрестив руки, мрачно и даже с оттенком презрения смотрел теперь от простенка на всех и вся. Черная повязка на его голове придавала ему мрачный, заговорщический вид, и он, сурово хмуря брови, силился этот свой трагизм подчеркнуть.
Около него, у окна, тихий И.И. Пущин, И.Д. Якушкин, отставной капитан и смоленский помещик, простой и прямой, незнающий сомнений работник, с приятным лицом, приятными манерами, спорили с горячившимся князем Д.А. Щепниным-Ростовским, командиром 6-й фузилерной роты и порядочным хвастуном. Его тирады производили на них неприятное действие, и они старались немножко умерить его пыл. Князь С.П. Трубецкой, преображенский полковник, уже намеченный в диктаторы, серьезного вида, с большим бесхарактерным ртом и толстым носом, подошел к Батенькову, взял его под руку и отвел в сторонку.
– А давно видели вы Сперанского? – значительно спросил он.
– Только вчера я был у них и вышивал с его дочерью по канве… – засмеялся Батеньков. – И он выходил не надолго…
– Ну, что же он думает?
Батеньков удивленно поднял брови.
