Голые чёрные грабы, буки, вязы встречали путников неприветливым покачиванием сухих ветвей. Вот проглянул на пригорке весь поросший мхом патриарх-дуб. Как руки сказочного чудища, широко, во все стороны разбросал он могучие разлапистые ветви. Талец невольно улыбнулся. Дуб был не страшный, не злой, а какой-то смешной и добродушный в моховом своём убранстве.
– Чему ты улыбаешься, воевода Дмитр? – стрельнула Тальца озорными чёрными, чуть с раскосинкой глазками королевна. – Или смеёшься над глупой девчонкой? Или вспомнил что-нибудь?
– Нет. На дуб глядел. Смешной, как старец-лесовик. Величается, грозным хощет быть, а сам…
– Странный ты человек, Дмитр. – Пирисса засмеялась. – А я вот еду и не замечаю, где нахожусь. Не вижу ни дубов, ни грабов. Отвлекаюсь, думаю совсем о другом. Вот вспомнила недавний турнир. Как надевала тебе на голову венок победителя. Ты такой смелый, такой отважный воин! Я была восхищена!
– Турнир сей, крулевна, – игрище, забава. Невелика смелость – деревянным остриём супротивника в щит тыкать. Вот на рати, в гуще сраженья – там иное.
– Да, там страшней, – согласилась королевна. – Но посмотри-ка. Какая милая полянка! Я хочу спешиться и отдохнуть. Помоги мне сойти с коня.
Талец спустился наземь, подставил руки, готовясь её поддержать, но девичье тело вдруг скользнуло к нему, лёгкие длани обхватили его за шею, Пирисса с весёлым визгом повисла на Тальце и повалила его навзничь на траву.
Перед глазами его мелькнуло разорванное цветастое платье и бесстыдно обнажённая девичья грудь. Трепетные жаркие уста коснулись его лица. На какой-то миг овладел Тальцем бешеный искус плоти, внутри у него заклокотал неистовый пожар страсти, он ответил на поцелуй Пириссы, но затем, превозмогая свой животный плотский тупой порыв, своё мгновенно полыхнувшее яркой искрой чувство, отринул, оттолкнул от себя это лёгкое, совсем юное ещё, непорочное девичье тело. Он не должен, не должен совершить это! Это грех, блуд, ведь он не любит и не хочет любить Пириссу!
– Что, брезгуешь?! Мной, дочерью короля, пренебрегаешь?! – Лицо королевны передёрнулось от гнева. – Холоп ты! Раб! Как посмел! Ты грубо меня толкнул! Мерзавец!
Хлёсткая оплеуха обожгла щёку Тальца.
– Или ты боишься?! – Бешеные чёрные глаза ранили его острыми кинжалами. – Трус! Содомит! Евнух! Нелюдь!
Воевода овладел собой. Он стоял перед метающей молнии Пириссой, смотрел на неё и сам себе удивлялся: как мог, пусть на самый краткий миг, желать вот эту глупую неразумную девчонку?!
Но спустя мгновение он неожиданно понял, что королевская дочь – совсем не дитя.
Сдвинув брови, она выпалила ему в лицо:
– Если отвергнешь меня, знай: я тотчас поскачу к отцу и скажу ему, что ты хотел взять меня силой, обесчестить! Ты порвал моё платье, но я вырвалась и убежала! Так и скажу! Ну что примолк?! – Она зло, взахлёб расхохоталась. – Отец прикажет оскопить тебя! Или отрубить тебе голову!
– Что ж, беги от меня, жалуйся крулю, – невозмутимо, но с нескрываемым презрением отмолвил Талец. – Будь что будет. Бог мне свидетель – неповинен я. Уйду в монастырь, как святой Моисей Угрин. Али голову сложу. Но дивлюсь я. Ужель не разумеешь: поползут о крулевской дочери, о невесте Константина Порфирородного, слухи нелепые. Де, лишена крулевна сия девственности, чего-то там у неё было. Сыщутся вороги, недоброжелатели, отворотится от неё жених богатый. И узрит крулевна заместо златых палат цареградских стены серые монастырские.
В чёрных глазах Пириссы появилась досада, она в ярости топнула ножкой в кожаном сапоге и процедила сквозь зубы:
– Гад! Ненавижу тебя! Слышишь: ненавижу!
Резким движением королевна запахнула плащ, взмыла в седло, нагайкой с изукрашенной серебром рукоятью хлестнула коня.
Талец, хмурясь, с усталым неодобрением поглядел ей вслед.
В королевский стан он вернулся уже ближе к вечеру.
Среди ночи воеводу разбудил шум. Талец откинул полог шатра, выглянул. Свет горящего факела ударил в лицо, ослепил на миг. Досадливо морщась, воевода крикнул:
– Офим! Чего стряслось-то?!
Старый Офим, исполняющий при воеводе обязанности оруженосца, тотчас отозвался:
– Беда, господин добрый! Переполох в стане. Бают, дщерь крулевская пропала. Как её тамо… Пирисса, что ль?
…Талец неторопливо, держа под уздцы, подвёл к шатру двоих коней.
– Готовь сёдла, Офим. Поскачем, поищем крулевну.
Мчали по чёрному осеннему лесу, каждый звук, казалось, громким эхом отдавался в холодном звонком воздухе. Талец напряг слух. Он догадывался, где Пирисса и куда надо им теперь держать путь.
За спиной охал, крестился, повторял без конца «Господи, помилуй!» трясущийся от страха, но старающийся не отставать от «доброго господина» Офим.
Ночь выдалась тёмная, на небе не было видно звёзд, только тусклый нарождающийся месяц слабо сиял между провалами тяжёлых туч, слегка освещая узкую лесную дорогу.
Вот и полянка давешняя показалась впереди, заржали где-то поблизости кони, полыхнуло пламя костра.
«Тако я и думал!» – Талец увидел королевну и с ней рядом – безусого юнца-оруженосца. Он был недавно взят в услужение королю Ласло, и, кажется, звали его Стефаном.
