– Вот ты где! Ищут тебя! – Воевода, окинув недобрым взглядом обоих, понял с облегчением, что успел вовремя, ничего ещё не произошло.
Он решительно встал между Пириссой и Стефаном.
– Ты?! Что тебе надо?! А ну, убирайся! Вон, вон отсюда! Сын раба! – вскричала в гневе королевна. – Стефан! Защити же меня!
Оруженосец взялся было за саблю, но тяжёлая рука воеводы ухватила и больно вывернула ему ладонь. Сабля плашмя, с просверком упала возле огня. Старый Офим с тем же «Господи, помилуй!» подобрал её и спрятал в тороках. Стефан набросился на Тальца с кулаками, но получил удар в челюсть и беспомощно растянулся на земле.
Подхватив отчаянно сопротивляющуюся Пириссу на руки, Талец положил её на коня поперёк седла.
– Пусти! Пусти! Гад! Как ты смеешь?! – кричала, вырываясь, королевна.
Её золотые кудри разметались по плечам; растрёпанная, беспомощная, она вызывала у Тальца жалость.
Снисходительно улыбнувшись, он тихо сказал:
– Не ведаешь ты, что творишь. Или, думаешь, не дознались бы о вас слуги отца твоего? Помни же давешнюю толковню нашу. И прошу тебя: укроти плоть свою. Хотя б на время. Царьградский трон того стоит. Уж поверь.
Мало-помалу Пирисса присмирела. Офим подвёл ей коня, королевну посадили в седло и привязали её скакуна к коню Тальца.
Стефану воевода велел затушить костёр и поскорей убираться – на огонь могли прийти ищущие королевну слуги и рыцари.
Когда ехали обратно по лесу, Пирисса вдруг спросила:
– Расскажи мне, кто такой Моисей Угрин. Вчера ты называл это имя.
– Моисей Угрин – наш русский святой. Он жил в Киеве и служил отроком святому князю Борису. Когда же убит был князь Борис братом своим, злочестивым Святополком Окаянным, то попал Моисей в плен к друзьям Святополковым, ляхам, и очутился в рабстве у знатной одной полячки. И стала его сия нечестивая полячка домогаться, склонять ко блуду. Но отвергал Моисей все ласки её и ухищрения. Ну и повелела тогда полячка бросить его в темницу. А в темницу явился к Моисею один черноризец афонский и тайно его постриг. Когда же прознала о том искусительница, то воспылала она злобою, велела истязать каждодневно пленника своего палками, а после приказала евнухом его сделать. Истёк Моисей кровью, так что едва живу остался.
Талец замолчал. Они медленно ехали по тропке к лагерю. Как только впереди показались огни, Офим помчал вперёд сообщить радостную весть: королевна нашлась, целая и невредимая. Она просто вздумала ночью погулять по лесу, да заблудилась – конь понёс со страху.
– А что стало с той полькой? – спросила с любопытством Пирисса. – Ваш святой её простил?
– Она погибла. В земле ляхов поднялся мятеж, её растерзала толпа. Моисей же воротился в Киев, жил в Печерском монастыре у преподобного Антония. Там и скончал он живот свой.
– А ты, воевода Дмитр? Ты тоже хочешь уйти в монахи?
– Да нет. – Талец невольно рассмеялся. – Ратник я, не мних. Иная стезя мне выпала.
– У меня к тебе просьба, воевода.
– Какая ж такая просьба?
– Называй меня просто «Пирисса». Не добавляй «королевна». Пусть останусь я для тебя глупой девчонкой. И ещё: ты ошибаешься. Не за Константина меня отдадут, а за Иоанна. Иоанн – это сын базилевса Алексея Комнина. И он совсем мал. Но уже скоро мы будем обручены. Так хотят наши отцы. Ты был в Константинополе, Дмитр. В другой раз расскажешь мне о нём. Ладно?
– Да, – согласился Талец и, помолчав немного, добавил: – Пирисса.
Навстречу им с весёлым гомоном летели ободрённые радостной вестью королевские слуги.
Осень кончалась. Первые хрупкие снежинки носились в прозрачном воздухе, таяли, не долетая до земли, обращались мутными лужицами, по утрам покрытыми хрупкой корочкой льда. Иногда по вечерам яснело, долго-долго горел над чернотой леса розово-огненный закат, всё не умирая, не желая уступать место надвигающемуся мраку ночи.
В один из таких холодных ясных вечеров мчал Талец из Эстергома в Нитру[244]. Ехал без охраны и без поводного коня – благо путь был недалёк. По левую руку розовел в закатных лучах стремительный Ваг, было так красиво, что Талец приостановил коня и с улыбкой залюбовался рекой с полосами багряного сияния и дальним лесом, где за острыми верхушками дерев потухало, разбрызгивая прощальные лучи, ласковое солнце.
– Стой, урус! – ожёг Тальца чей-то грубый окрик.
Дюжина печенегов в коярах[245], в аварских шеломах, на конях без сёдел вынырнула справа из-за холмов. Среди них Талец узнал давешнего своего супротивника на ристалище, чубатого, с десницей на перевязи.
– Молись своему Исе, урус! – Криво усмехаясь, чубатый здоровой рукой с лязгом вырвал из ножен сверкающий клинок. – Наступил последний твой час!
Два других печенега, подъехав с боков, ухватили Тальца за плечи. Чубатый занёс саблю над его головой.
