Развязав, его грубо втолкнули в утлую камору. В углу пылал очаг, зловеще темнели на стенах страшные орудия пыток, посреди каморы на раскладном стульце сидел в багряного цвета рубахе и синих широких штанах-шароварах мрачный Олег.
Авраамку бросили перед князем на колени.
– А, попался-таки, лиходей! – Лицо Олега исказила гримаса презрения. – А ну, сказывай, мразь, чё в Киеве деял?!
– Княгиню твою с чёртом совокуплял! – огрызнулся Авраамка, сам изумляясь своей нежданной дерзости.
– Что?! Как смеешь?! – Глаза Олега налились кровью. – Да я тя на дыбу!!! Княгиню порочить!!!
Он вскочил, схватил грека за грудки, поднял и что было силы треснул кулаком по лицу.
Авраамка обмяк, бессильно рухнул на каменный пол и через силу прошептал:
– А за поврежденье посла иноземного перед великим князем будешь держать ответ. Подручные твои, как голодные волки, на улицах на людей бросаются – где такое видано? Нет, Святославич, не взять тебе меня. А если какой ущерб мне от тебя и твоих людей будет, узнает о том князь Всеволод. Ой и не поздоровится тебе тогда! Ну да ладно. – Он поднялся на ноги и, заклиная себя держаться понаглее и поуверенней, продолжал. – Удар твой прощаю, не злопамятен. Но остерегись на будущее.
Грек стряхнул пыль с шапки и, надев её на голову, повернулся к двери.
– Вели открыть.
Олег, оторопев от наглости Авраамки, застыл на месте.
– Ты! Ты! – У него не хватало слов для возмущения. – Ты князю такое молвишь?!
– Да что ты за князь? Изгой, буян да бродяга! Ну, прощай!
– Стой! – заорал Олег. – Сволочь! Ирод! Выродок поганый!
– Да не шуми ты попусту. Вот что скажу: поберёгся б ты, в Киеве лишний раз бывать тебе не след, опасно.
– А ну отмолви! Что ведаешь?! – крикнул Олег, но в голосе его пропала прежняя уверенность, он озабоченно насупился.
– Выпустишь – скажу. Не выпустишь – смолчу. И дыба язык не развяжет.
– Говори, выпущу!
– Не торопись. Во двор выйдем, тогда.
– Княжому слову не веришь?!
– А ты, ты веришь слову? Вениамина, старосту хазарского, помнишь?
– Ох, ворог! Ну что ж. Твоя взяла. Идём!
Они вышли на заснеженный двор, Олег на ходу набросил на плечи кожух, нахлобучил высокую шапку.
– Топерича молви! – злобно рявкнул он, сверля Авраамку полным гнева взглядом.
– Ну так. Князь Всеволод думает тебя схватить и в поруб заключить. Полагает, ты поганых на Русь навести хочешь.
– Кто такую лжу измыслил?!
– Эх, князюшко! Или нет у тебя в степи врагов? Романа кто убил? Боятся мести твоей.
– Правильно боятся, лиходеи! – Олег до боли стиснул кулак. – Но ты откель прознал?
– Прибежал к послу, бану Уголану, один половчин, просил взять на службу, – не задумываясь, врал Авраамка. – Вот я его и порасспросил. Отъезжал бы ты, князь.
– Ладно, ступай, – недовольно буркнул Олег. – Эй, отроки! Взашей, за ворота сию вражину!
Авраамку со смехом швырнули в сугроб. Кряхтя и отплёвываясь от снега, грек выбрался на дорогу и поспешил на посольский двор.
«Господи, прости! Грех сотворил! Ложь, одну ложь сказал этому злыдню! Рассорил его с великим князем! Да они и без меня бы рассорились, – пытался Авраамка успокоить свою совесть. – А мне о себе подумать надо было, себя спасти. Убил бы ведь, что ему!»
Не разбирая пути, бегом нёсся Авраамка по улицам ночного Киева.
…Следующим утром он подъехал к вратам недавно построенного Янчиного монастыря, долго смотрел на высокую каменную стену и выглядывающую из-за неё церковенку с золотым куполом. Раздался тяжёлый удар колокола, вокруг купола закружили стаи шустрых голубей. Через чугунные решётки ворот было видно, как заспешили в церковь на молитву монахини в чёрных одеяниях.
«И средь них – она! Господи, всё прошло, всё истаяло, ничего не осталось!» – Авраамка, смахнув слезу, поворотил вспять.
Не мог ведать гречин, что Роксаны среди инокинь не было.
Княгиня Феофания недоумевала: ещё вчера её муж лобызался с великим князем, пировал вместе с ним в гриднице, пил крепкие меды и клялся в дружбе, а сегодня они стремглав неслись в возке по заснеженному шляху. Олег мрачно озирался и на вопросы обеспокоенной жены отвечал резко и грубо, твердя, как заученную пустую фразу:
– Тако нать![250]
Кони летели галопом, Феофания испуганно прижимала к груди маленьких Всеволода и Игоря. Дети, было закапризничавшие, теперь насторожённо взирали на старших чёрными глазёнками.
Как она, Феофания, любила своих малышей! Они были её гордостью, её радостью в жизни. К мужу, вечно хмурому и озлоблённому, она с годами охладела, да и он давно утратил былой любовный пыл. Феофании не раз доносили, что Олег в Тмутаракани балуется с вольными прелестницами. Она не осуждала его, не ревновала – это казалось ей бессмысленным и глупым и было ниже её достоинства архонтиссы; её главной заботой стали дети, их будущее, и она поддерживала и часто побуждала Олега к действию. А он, как затаившийся хищник, всё выжидал и всего опасался.
В степи царил холод, вой ветра за окнами сопровождал княжеский поезд до самой Тмутаракани, Феофания мёрзла, куталась в беличью шубу, крестилась, шептала молитвы.
