Но он отвлёкся. Итак, смена царств. Вавилон, Мидия, Персия, держава Антиохидов. Вот она, мысль – царственность истинная переходит со временем из одной страны в другую. И значит, после зверей Данииловых… Да, будет, должна быть, должна возникнуть Великая Мадьярия! Наступит, скоро наступит её час! Он, Коломан, видит единственным глазом то, что не в силах замечать двуглазые слепцы. В Германии, в Италии – сплошные войны, разорения, смерти, Польша пребывает в упадке после десятилетий величия при покойном Болеславе Смелом, Ромея едва дышит, обложенная турками и печенегами, на Волыни русские князья грызутся между собой, как голодные волки, Хорватия разобщена и уже готова упасть к стопам мадьярского короля. Одна Мадьярия растёт и крепнет. И станет она царством великим – от моря Ядранского до Дуная и Понта, от Балкан до Татр. А может, больше, обширней, могущественней?! И не зверю страшному будет подобна она – ибо христианами населена, благодать Божья над нею. Но это – впереди.
– О Господи! Дай же мне власть в этой стране! Прошу, молю, взываю с трепетом! Готов терпеть, ждать, страдать в немощи своей телесной! Только – дай, дай! И сделаю я Мадьярию великим царством христианским!
Коломан и сам не заметил, как соскользнул со стула на колени.
Ночью снилась ему сказочная птица Турул с орлиными крылами и короной на голове. Яростно клевала она какого-то огромного зверя – не то медведя, не то барса. И сияла птица золотом, яхонтами, изумрудами. Коломан просыпался с блаженной улыбкой и тотчас снова засыпал под храп верного слуги-словака у дверей.
Он знал, был уверен – ждут его большие, великие свершения.
Летели кони. Неслись вскачь, сминая шуршащую траву, прыгая через узкие ручейки, вздымая брызги над рекой. Окунались в прохладную тень дубовых рощ, снова выносились на вольный простор и летели, летели пугающим бешеным намётом. Пыль в глаза, ветер в уши, и лёгкость – лёгкость до кружения в голове, какое-то опьянение, радость движения – и вдруг провал, пропасть, чёрная непроглядная тьма, пустота, такая, что хотелось кричать от ужаса, от боли, от беспомощности. И ничего нельзя было изменить, ничего исправить.
Всеволод очнулся, весь в холодном поту, вскочил с ложа, рухнул на колени перед иконами; зашептал прерывисто, чуя подкатывающий к горлу тяжёлый ком:
– Господи! Пред Тобою все желания мои, и воздыхание моё не сокрыть от Тебя… Сердце моё трепещет, оставила меня сила моя… На Тебя, Господи, уповаю я: Ты услышишь, Господи, Боже мой… Я близок к падению, и скорбь моя всегда предо мной. Беззаконие своё я сознаю, сокрушаюсь о грехе моём… Не оставь меня, Господи Боже мой! Не удаляйся от меня!»
И снова, в который раз, ползла перед глазами его багряная струя, он слышал тихое, пронизывающее сердце калёной стрелой журчание, видел склон кургана, и гром, гром небесный чудился посреди ясного осеннего неба!
Там, на Нежатиной Ниве, в день 3 октября 6586 года от сотворения мира, умер не Изяслав – умерла, погибла его, Всеволода, душа. Кончился, оборвался полёт ярых коней, чёрная зияющая пропасть разверзлась перед ним, обжигая холодом, и слышался ему оттуда, из самых глубин преисподней, злобный каркающий сатанинский смех.
Жизнь застыла, замерла, он умер, он не живёт больше, это просто сон, забытьё, это мираж, наваждение – и сын, гоняющийся за половецкими отрядами, и непокорный Ярополк, и Ростиславичи, и Гертруда, томящаяся ныне вместе со снохой в подвале дворца.
Всеволод медленно встал, шаркая непослушными ногами, дошёл до лавки, тяжело упал на неё. Закрывая ладонями глаза, сидел, думал с отчаянием: «Неужели я ещё жив?! Неужели это всё продолжается?! Этот ужас, эта кровь… Кровь! И ничего не сделать, ничего не остановить!»
Забрезжил рассвет, пробудились птицы; где-то вдалеке ударило медное било. Князь расправил плечи, отогнал прочь страшные ночные видения. Или молитва помогла, или что иное, но как-то он немного успокоился, отвлёкся, стал размышлять, вспоминая недавние события.
