Всегда было с ним непросто, всегда между ними, двоюродными братьями, что-то стояло, была некая сила, которая не позволяла им вот так открыто, прямо распахнуть друг дружке объятия. Бояре, подталкивающие Ярополка к бунту против князя Всеволода (вон они, стоят, скорбно потупив очи: Лазарь, Василий, Жирята, Звенислав, всех и не перечислишь), княжьи столы, извечные споры, порождающие зависть и злобу, – всё осталось в прошлом. И как же мелко это в сравнении с жизнью и смертью! Не хотелось сейчас вспоминать былую взаимную вражду, метания покойного, его запальчивость и вздорный нрав, просто думалось с горечью: вот был князь, человек, молодой, здоровый, полный сил, – и нет его больше на свете. Вон трое детишек мал мала меньше – два сына и дочь, стоят на коленях, молятся, испуганно поглядывают по сторонам – бедные они, несчастные, остались сиротами, и вряд ли что-нибудь хорошее ждёт их теперь в жизни. В лучшем случае – какой захудалый стол на волынских задворках, в худшем – изгнание и мытарства по чужим домам. Но кто знает, что вообще ждёт человека впереди? Один Бог.
Владимир вздохнул, перекрестился, взял в руку свечу, долго и пристально смотрел на скорбный лик святого Петра на стене алтаря. Большелобый седой святой держал в руках перо и книгу, а глаза его, глубокие, пронзительные и вместе с тем полные грусти, ещё раз выразительно напомнили молодому князю о тщете земных помыслов.
Они спустились вниз, к гробу, Владимир видел, как Гертруда упала на колени возле раки и забилась в истерике. По другую сторону раки стоял, и тоже на коленях, бледный Всеволод, он весь дрожал, а в широко раскрытых очах его – Владимир заметил – полыхал плохо скрываемый ужас.
Молодая вдова Ирина держалась спокойно, лицо её застыло и не выражало никаких чувств, оно словно бы закаменело – холодное, сухое, невозмутимое.
«Не простила Ярополку, когда тот укрылся у ляхов, а её бросил в Луцке, – догадался Владимир. – Вот, верно, любила его, а он, выходит, предал, бежал, не позаботился о ней и детях».
Усилием воли Мономах прервал ход своих рассуждений. Нельзя о покойнике, к тому же только положенном во гроб, думать плохое.
Он ещё раз взглянул на мёртвое лицо двоюродного брата, тяжело вздохнул и отступил назад, в темноту.
– Отче, а за что его, за что убили?! – жарким шёпотом спросил Владимира маленький Мстислав. Он испуганно смотрел на гроб и истово крестился.
– Трудно сказать, сыне. И кто, и за что – Бог весть, – успокаивающе глядя на ребёнка, ответил Владимир. – Мы потом с тобою поговорим, ладно?
Слыша ласковый ровный голос отца, Мстислав притих и стал сосредоточенно слушать читающего заупокойную молитву иерея.
Гертруда громко рыдала от горя и отчаяния, Всеволод смотрел на неё со страхом и… с ненавистью. Так и хотелось ему сказать, крикнуть, указывая на неё перстом: «Вот она, она виновата! Она убила своего сына! Она принесла его в жертву своему тупому и бессмысленному тщеславию! Она – отвратительнейшая из смертных! Она – сам грех, само преступление! Что я?! Я – всего лишь раб необходимости! Пусть меня проклянут, пусть душа моя сгорит в геенне огненной, но по-иному я не мог! Ибо за мной, за моей спиной – земля! Земля, на которую они хотели покуситься, мир в которой они хотели растоптать! Боже, Господи Иисусе! Услышь, услышь глас вопиющего!»
Кто-то из бояр, кажется, Козарин и Ратибор, подняли его с колен, повели, шатающегося, из собора, гридни усадили его в возок. Тело великого князя била мелкая дрожь, и даже у себя во дворце, в покоях, где жарко топили печи, было ему холодно – аж зубы стучали. И он знал – это не столько тело, сколько душа его содрогается от ужаса створённого.
И одно за другим всплывают в памяти прежние тяжкие преступления.
Вот после смерти князя Ярослава он не защитил от опалы митрополита Илариона, позволив Изяславу выслать его, своего учителя, в далёкую Тмутаракань.
Вот он, Всеволод, князь Хольти, сговаривает Ростислава идти походом на ту же Тмутаракань, отвлекая мысли беспокойного племянника от Ростова.
Вот он предлагает братьям обманом захватить в полон полоцкого князя Всеслава, вот совещание возле стен неприступной Рши, и уста как будто сами собой говорят: «Взять его!»
Вот они со Святославом в Чернигове решают изгнать Изяслава из Киева, они сидят в утлом покое при свете свечи, говорят тихо, будто боясь быть услышанными, и он, Всеволод, покупается на горячий шёпот Святослава: «Дам тебе Чернигов».
А затем вот Гертрудина грамота, лекарь Якоб и… дальше Святослав внезапно умирает, Изяслав возвращается, а потом…
Вот Яровит и Славята в тереме у Всеволода, вот он говорит невозмутимо, твёрдо, негромко: «Князь Глеб… Он должен умереть!»
И вот курган у Нежатиной Нивы, вот алая кровь струится по склону, вот берег Канины, и гром… гром средь ясного безоблачного неба. И ужас, ужас нескончаемый, холод, обжигающий душу, и боль в сердце, и ночные кошмары! И ничего больше.
Но хватит, хватит воспоминаний! Всеволод дрожащими ледяными дланями обхватил голову, закрыл глаза.
В чём его вина? В чём ошибка всей его жизни? Боже, просвети!
