Вдовая княгиня ушла, а он всё сидел, сгорбленный, уничтоженный тяжестью лет и грехов, обессиленный, почти умерший.
Тихо потрескивали в изразцовой, расписанной травами печи дрова. Было уныло, мрачно, скверно.
Кутаясь в тёплую шаль, Коломан пристально взирал из окна высокой башни на заснеженную дорогу. Трогал руками холодный камень стен, поворачивая голову, смотрел на развешенное на стенах оружие: секиры, сабли, калантыри, луки, тулы со стрелами, короткие сулицы. Ждал, опираясь на резной посох, когда покажутся у окоёма на белом зимнем покрывале стремительные возки и сани. Даже не верилось: неужели увидит он снова, спустя столько лет, её, единственную в мире женщину, которая обожгла его сердце своей необычайной красотой…
Как встретил он её впервые? Было лето, во дворе замка они с Альмой, ещё подростки, отобрали у холопа топор и, смешно и неумело, рубили дрова. Полена не раскалывались, топор выпадал из непривычных к работе слабых рук, холоп смотрел неодобрительно на их жалкие потуги, королевичи злились, ярились. Коломан в очередной раз взмахнул топором, вонзил его в крепкую древесину, да так, что не удержался на ногах и нелепо растянулся посреди стружки и щепы. И вдруг послышался ему смех – звонкий задорный девичий смех. Вскочив на ноги, он недоумённо завертел головой.
Юная дочь мейсенского графа Кунигунда, белокурая, в нарядном бирюзовом платье тонкого шёлка, прогуливалась по лужайке вместе с двумя подругами. Она смеялась над их с Альмой неловкостью, хохотала от души, запрокидывая назад голову, обнажая прекрасную лебяжью шею.
Коломан стоял зачарованный, уродливо-косматый, щурил единственный видевший глаз и смотрел на неё, смотрел неотрывно, как на некое чудо, на сказочное видение.
После, вечером, он подкараулил её в тёмном переходе замка, судорожно схватил, расцеловал, впился в нежные тёплые уста. Девушка отодвинула его, зло топнула ножкой, крикнула:
– Урод! Урод горбатый! Да как ты посмел!
Разгневавшись, Кунигунда влепила ему звонкую пощёчину, ударила так сильно, что Коломан полетел на пол, больно ударившись горбом о твёрдый камень.
– Ничтожество! – Прошелестело шёлковое платье и скрылось в конце перехода.
Спустя некоторое время строгий дядя-король вызвал его в приёмную залу дворца и сурово отчитал:
– Твоё поведение, мой любезный племянник, недостойно наследника священной короны Венгрии. Графиня Кунигунда – наша гостья, и ты должен был оказать ей подобающее уважение. Но вместо этого ты вёл себя не как благородный принц, а как лесной разбойник. Вот что, Коломан. Я думаю, тебя надо женить. Пора, а то ты так и будешь бросаться на женщин и позорить наш славный род Арпадов. У сицилийского герцога Рожера есть дочь, невеста с богатым приданым. Женишься, успокоишься, остепенишься, мой дорогой.
Кунигунда присутствовала при этом разговоре. Коломан, красный от стыда, угрюмо опустивший голову, время от времени косился на неё и замечал, что она с трудом напускает на себя серьёзность и надменность. Живые глаза девушки наполнены были смехом, и словно бы даже слышал он давешний её смех – пронзительный, звонкий, беззаботный.
Вскоре она вышла замуж за русского князя, получив гордое и ласковое православное имя Ирина, он тоже женился на Фелиции, и думалось, что навсегда разошлись их пути в этом необъятном многоликом мире.
Но вот она едет домой, к сестре в Мейсен, с младшим сыном, овдовевшая, несчастная, ничего не обретшая и всё потерявшая на чужбине, за снежными гребнями Карпатских гор.
И он ждёт её, и сердце его колотится в ожидании новой встречи.
Слуги уже устлали коврами винтовую лестницу нитранского замка, на поварне готовились яства, на столах сверкала и серебрилась дорогая посуда. Хлопотали служанки; всадники-угры на резвых конях поскакали встречать знатную гостью; Фелиция, вся нарумяненная, разодетая, отдавала последние приказания; даже больная Софья Изяславна поднялась с постели, велела зажечь всюду на стенах свечи и факелы, советовала громогласной невестке, куда кого из баронов надо будет посадить.
И только в башне, где стоит Коломан, царит тишина, давние воспоминания ползут, как пауки, по мрачным стенам, Коломан пребывает в каком-то полузабытьи, он видит перед собой смеющееся лицо Ирины, её лучистые голубые глаза, её золотистые, как колосья пшеницы, волосы, в которые так хочется зарыться лицом, ощущая их ароматный завораживающий запах.
Но вот толчок, пробуждение, шум на дворе, скрип полозьев.
Он хромая, очертя голову несётся к воротам замка, на ходу надевая обитую мехом шапку с парчовым верхом. Он сразу узнаёт её, строгую, в чёрном платье до пят.
– Кунигунда-Ирина! – говорят словно сами собой уста. – Мы рады видеть тебя здесь, в Нитре. Будь нашей гостьей.
Слова звучат неестественно холодно. Кто-то из баронов подаёт молодой вдове руку, помогает взойти на крыльцо. Дядька ведёт за руку малолетнего княжича Вячеслава.
