Он не верил Святополку, да и как можно было верить этому человеку, способному предать даже родного брата. Вспомнилась подмётная грамотка, которую, морщась от презрения и негодования, показала им с Владимиром Гида. Тогда эта грамота помогла ему вовремя пресечь крамолу на Волыни, но кто поручится, что в другой раз Святополк с такой же лёгкостью не предаст и его, великого князя, не сколотит против него соуз с теми же Ростиславичами, с ляхами, с половцами? Сговаривался же он со Всеславом, говорили даже, Смоленск ему обещал «в случае чего». Владимировы люди доставили Всеволоду в Киев вести о делишках сыновца, показали грамоту, после чего великий князь сам ездил в Новгород. Святополк отбрехался тогда: мол, в грамоте одни дела семейные. Ну, хотел пристроить племянницу, так что в том плохого? В конце концов, сотворили, как я думал, сосватали четырнадцатилетнюю Анастасию Ярополковну за Всеславова сына, Глеба Минского. Всеволод и Владимир сделали вид, что поверили Святополковым словесам, но стали постоянно посылать под видом купцов в Новгород своих людей, следя за каждым шагом лукавого Изяславича.
Всеволод знал: сидящий сейчас перед ним человек коварен, подл, малодушен. И не иначе как кто-то нашептал, насоветовал ему повести эту необычную толковню. Но кто и зачем? Думать о том не хотелось. Другое влекло Всеволода: Новгород! Он сможет перевести теперь туда кого-нибудь из сыновей. Или нет… Лучше Мстислава, старшего внука. Отроку скоро стукнет двенадцать лет, пора давать ему княжеский стол, пора мальцу привыкать к большим серьёзным делам. И если Новгород будет в руках Всеволодова рода, то тогда никакой Святополк ему не страшен. Пусть хитрит, пусть измышляет свои ковы. Но что Святополк ждёт от него? Волыни? Не дождётся.
– Что же ты просишь взамен? – спросил наконец, прервав длительное молчание, великий князь.
Святополк сразу оживился, вскинул голову. Заговорил быстро, скороговоркой, словно торопился куда-то и боялся не успеть:
– Туров, Пинск, Клецк, Слуцк. Городки на Горыни. Ещё Берестье. Всё это бывшие земли моего покойного отца.
«Ах ты, змей! Но про Волынь почему молчишь? Странно, – думал Всеволод, подозрительно посматривая на нахохлившегося, как степной ястреб, племянника. – Какова же твоя истинная цель, сыновец? Нет, ты не так прост, чтобы отказаться от Новгорода. Значит, хочешь большего. Но чего?»
Он покивал седой головой, степенно отмолвил:
– Туров, Пинск и городки на Горыни дам. А Берестье пусть останется у Давида. Не хочу новых смут, новых котор. Война между вами мне в горе и в печаль.
– Но, стрый, разумно ли так усиливать Давида? Вспомни, как он грабил купцов в Олешье и как отобрал у тебя Тмутаракань. И потом, Давид – младший в нашем роду, – возразил Святополк.
– Я сказал! – внезапно гневно рявкнул на него Всеволод.
Святополк вздрогнул и вскрикнул.
– Да нет, стрый, я ничего, ты не гневай. – Чёрные очи Святополка уставились на великого князя с испугом, как-то затравленно косили по сторонам, он перестал гладить бороду, а поднял дрожащие длани и пробормотал: – Буду рад и Турову с Пинском. Только не распаляй сердце своё. Христом Богом молю! И без того здоровья у тебя не лишка. Весь хворый ходишь.
«О Господи! Вот оно! Вот почему он такое молвит! Он ждёт моей смерти! – Всеволоду сделалось страшно. – Как гриф-стервятник, сидит, терпеливо выжидает, а потом бросится клевать мёртвое тело! Он надеется на мою скорую кончину, на Ярославов ряд, на Киев!»
– Стало быть, уговорились? – спрашивал Святополк.
Робость его исчезла, он требовал ответа – упрямо, твёрдо. И Всеволод ощутил всю стоящую за племянником силу – старых Изяславовых и Святославовых бояр, боящихся крепкой княжеской власти. И он понимал с горечью: таких, как Перенит, Ян и Путята Вышатичи, Иванко Козарин, Чудин, ему с Владимиром не пересилить. Они не поддерживали Ярополка, боясь засилья ляхов и немцев, не поддержат Всеслава Полоцкого – он для них находник-хитник, но Святополк – это их князь, их человек на великом столе, их ставленник.
Всеволоду стало плохо, сердце внезапно закололо, сжалось в груди от жгучего приступа боли. Он словно в тумане видел суетящихся вокруг холопов, видел обеспокоенную Анну, видел вскочившего с лавки Святополка.
Потом он лежал в полузабытьи, и одна жуткая картина сменяла перед его глазами другую. Вот курган, вот Изяслав падает ничком на сухую траву, вот алеет струя крови, и степной стервятник, взмахивая крыльями, кружит над головой со зловещим карканьем, предвкушая кровавое пиршество.
Утром князь мало-помалу пришёл в себя. Позвал гридней, велел передать Святополку, чтобы отъезжал в Туров, послал гонца к Владимиру в Чернигов – пусть скорей скачет в Киев. Тяжело, не под силу было теперь ему одному управлять Русью. Выскальзывал скипетр[258] вышней власти из слабых и немощных, старческих дрожащих рук.
