Всеволод слёг окончательно весной, в апреле, когда с грохотом ломались льдины на Днепре и освобождённая от оков река бурлила с богатырским удалым размахом, щерясь пенным оскалом, разливаясь, растекаясь у устья Почайны и топя низкие равнины левобережья. В воздухе веяло молодостью, буйством свежей нерастраченной природной силы, радостью возрождающейся жизни.
Иное было в княжеских палатах, здесь на пороге в чёрном одеянии стояла смерть, от неё нельзя было, как от страшной старухи-ведьмы, убежать, спрятаться, укрыться, нельзя было запереть перед ней дверь.
Раскалывалась голова, сердце билось неровными толчками, временами накатывал на Всеволода жуткий холод, ноги немели, костенели, колени обжигала яростная сумасшедшая боль – будто какой свирепый зверь хватал их острыми зубами и грыз, рвал, ломал суставы, мышцы, кости.
И Всеволод почуял: всё, конец! В тот день у него перехватило дыхание; жадно ловя устами ускользающий куда-то воздух, он испуганно выпучил глаза, захрипел, разразился кашлем. Подумалось вдруг: сколь же быстро и нелепо прошла, пролетела его жизнь, наполненная ратными и мирными трудами, кознями, заговорами, борьбой за своё возвышение! Глупо, страшно, но нечего и вспомнить, нечем похвалиться, ничего не сделал он в жизни своей большого, значительного, великого.
Всеволод горестно вздохнул, закрыл глаза и с отрешённостью предался в руки лекарей. Те пускали ему кровь, делали примочки, притирания, давали пить тёплые отвары целебных трав.
Пополудни окутал Всеволода беспокойный тяжёлый сон.
Словно из тумана выплыло перед ним строгое лицо отца, он отчётливо услышал сказанные князем Ярославом на смертном одре слова: «Будешь ты князем в Киеве».
Отец исчез так же внезапно, как и явился. Вместо него, к ужасу Всеволода, перед глазами вспыхнула багрянцем и заструилась кровавая полоса, он увидел поле битвы на Нежатиной Ниве, увидел злополучный курган, увидел падение Изяслава на выжженную солнцем траву! Потом была пустота, был мрак, был страх. Всеволод снова почувствовал, что задыхается. Он резко поднял голову и открыл глаза. Бред, кажется, прошёл. Через щели ставен в опочивальню проник солнечный свет – катился к закату весенний тёплый день – последний для него, великого князя киевского.
С порога опочивальни донёсся голос гридня:
– Княже, к тебе тут черница пришла. Просит вельми пустить. Верно, игуменья Янка её прислала.
– Зови, – хрипло, с трудом ворочая измождёнными сухими устами, проговорил Всеволод. – Божьим людям я и в смертный час рад.
Послышался тихий скрип деревянных половиц, и к ложу князя из мрака подплыло существо в чёрном монашеском одеянии.
«Дьявол!» – в ужасе подумал Всеволод.
Дрожащей дланью положив крест, он глухо прохрипел:
– Изыди от меня, сатана!
Женщина порывистым движением отбросила назад монашеский клобук.
– Что, не признал, убивец?! – с презрением воскликнула она.
– Проклятие! Я узнаю, да, узнаю тебя, – зашептал Всеволод. – Ты – Роксана, вдова Глеба. Давно о тебе… ничего не слышал. Говорили, ты уехала… Но зачем ты здесь? Чего ты хочешь? Хочешь напомнить о моих грехах? Да? Но я и так всё знаю. Я обречён, Роксана. Обречён на погибель. Душа моя вечно будет мучиться в аду. Дай же мне хоть умереть… Умереть спокойно.
Серые с голубизной глаза женщины будто прожгли его насквозь.
«А ещё говорят, будто дьявол безобразен», – подумал великий князь, пристально взирая на бледное, но прекрасное лицо Роксаны.
– Да, верно, пришла я сюда о грехах твоих напомнить. Сколько душ загубил ты, сколько судеб искалечил! Кайся, нечестивец, кайся немедля в содеянном! – Роксана схватила со стола и поднесла к лицу Всеволода ярко горящую свечу. Голос её взволнованно звенел над ухом великого князя.
– Я каюсь, каюсь! Только убери, прошу тебя, убери от меня эту свечу. Огонь ада… Вижу уже, как… Охватывает он… мою душу!
Всеволод отчаянно замахал руками, пытаясь отстранить от себя свечу, но Роксана решительно оттолкнула его длани.
– Да прожжёт тебя сей огонь! – Она ещё ближе поднесла пламя свечи к лицу Всеволода. – Что глядишь? Тяжко бремя грехов?! Вспомни, как повелел убить ты мужа моего, князя Глеба. Коварно, предательски, исподтишка! Не в честном бою, но чужими дланями, в дальнем селе!
– Можешь, Роксана, не говорить об этом. Разве о таких грехах каются перед смертью? Глеб? Да, я послал Яровита и Бьерна в Новгород, я велел им убить Глеба… Я знал, на что шёл, – медленно, прерывисто шептал Всеволод, почти не разжимая зубов. – Но верую: за это Господь простил бы меня… Ибо, поднимая руку на племянника, на свою кровь, думал я не о себе, а о благе Руси!
– Нет тебе прощенья! – гневно перебила его Роксана. – Ибо готов ты кого угодно продать, чрез кровь преступить, роту любую стопами попрать! Нет в тебе ни чести, ни любви, ни ненависти даже! Токмо властолюбие одно движет тобою! Червь изгрыз душу твою, прогнила она, душа твоя. Яко древо она, изнутри сгнившее. С виду стройное, красивое, а под корою – труха единая!
