В один из свежих солнечных дней повелел великий князь учинить ловы. Под Вышгородом[270], в глубоких, густо поросших сосной и дубом оврагах, издревле водился и крупный зверь, и всякая дичь. С вечера ещё расставлены были силки, а рано утром кличане пошли поднимать и гнать зверя. Вереница всадников во главе с Всеволодом спустилась в овраг, воины рассеялись по лесу, князь с двумя гриднями, сойдя с коня, переправился через ласково журчащий ручей.
Утро было ясное и прохладное, на траве поблёскивали, переливаясь в солнечном свете всеми цветами радуги, точечки росинок. Чем дальше шёл Всеволод берегом ручья, тем плотнее окружали его разлапистые, теряющие листву великаны-дубы. Где-то в стороне слышал он голоса охотников. Обернулся, глянул на гридней – готовы ли у них копья и луки со стрелами, достал из-за пояса острую секиру, подержал в руке, примериваясь. Легко стало, как в молодости, чувствовал он силу и твёрдость в дланях, с радостью смотрел за быстротой в движениях.
«Может, исцелил меня Господь от хворобы? – подумал князь. – Ведь молитва – она помогает, очищает душу. Да и, в конце концов, не для себя же творил я неправедное, шёл на преступленья, совершал беззакония. Отмолены прошлые грехи, новая началась для меня жизнь. Спокойной и долгой будет моя старость. Дай-то Бог, если это так».
Откуда явилась на небе чёрная грозовая туча, князь не понял. Вот только что солнце светило, обливало лес ярким праздничным светом, золотило гладь ручья и вершины сосен, а тут вдруг загрохотало в небесах, наползла тьма, хлынул яростный дождь. Дико заржал за спиной Всеволода перепуганный молодой конь. И внезапно… Шар огненный сорвался откуда-то сверху и полетел на Всеволода, петляя и извиваясь, как змей. С тихим потрескиванием, будто дерево в печи, закрутился, закружился шар возле остолбеневшего князя. И задул ветер, шквальным порывом разметало за плечами Всеволода синий плащ-корзно. Князь упал наземь, в грязную лужу, зубы застучали от страха, а шар, покружившись, взвился над его головой и полетел вдаль, извилистой замысловатой петлей огибая стволы деревьев. Затем раздался грохот, гром – такой же, как тогда, на Нежатиной Ниве. Всеволод в ужасе закрыл лицо руками.
И вдруг наступила страшная, жуткая тишина. Дождь перестал, так же мгновенно, как и начался, ветер стих, словно его и не было, а когда открыл Всеволод глаза, исчез и шар. Зато заныла спина, затряслись руки, онемели и отказывались идти ноги.
Гридни с трудом подняли его и повели вверх по склону. Былая лёгкость движений прошла, опять навалилась на Всеволода боль, он чувствовал, как давит, тянет его к земле тяжкий груз прежних преступлений. И понял великий князь: нет, не отмолил он грехи, не принял Господь его молитв, остался глух к просьбам, к слезам, к страстным увещаниям. И поделом было ему. Нет ибо оправдания его беззакониям. «Что посеешь, то и пожнёшь», – говорят в народе. Вот и настал для него горький час жатвы.
В Вышгород его принесли на носилках, в Киев везли в закрытом возке. Всю дорогу била Всеволода мелкая нервная дрожь, становилось холодно, ледяными окостеневшими пальцами он натягивал на себя тёплое одеяло, жался к походной печи, но озноб не проходил, всё тело сотрясалось и трепетало. И стоял перед глазами огненный шар, князь с ужасом слышал негромкое потрескивание, а затем раздавался в ушах его давешний оглушительный грохот. И хотя это трещали в печи дрова и громыхали на ухабах колёса возка, Всеволоду казалось, будто летит за ним вослед огненный, изрыгающий пламя змей и гремит гром, возвещающий о грядущих его муках, о смерти, о скором Божьем суде…
С той поры Всеволод снова слёг. Изредка он вставал, выходил на гульбище, но долго не мог ни стоять, ни даже сидеть. Никакими державными делами он больше не занимался, только молитвы и книги стали спутниками его жизни, отвлекая от тягостных страшных мыслей.
В один из серых пасмурных дней пришёл навестить князя старый его знакомец – монах Иаков.
Давно уже воротился Иаков из-под Плескова, где на берегу озера возродил он на собранные в Новгороде деньги обитель. На первых порах было Иакову хорошо вдали от суетного мира. В уединении выкопанной пещерки вёл он беседы с Богом, молился о спасении души, возвёл он при помощи мастеров каменную церковь посреди леса, ловил рыбу, растил хлеб.
Но с годами всё сильнее тянуло Иакова назад, в мир, поближе к людям, хотелось заняться книжными трудами. Многое мыслил рассказать, донести до людей – в этом и видел он теперь смысл своего бытия. И однажды, забросив за плечи старенькую котомку, обувшись в добрые поршни, двинулся он по уже пройденному ранее пути. Через Полоцк, Смоленск, Любеч пришёл Иаков в Киевский Печерский монастырь. Обронил слезу на могилке недавно почившего в Бозе наставника своего, Илариона-Никона, с согласия нового игумена поселился в келье, где жил покойный, принялся за рукопись. Думал о многом, трудился, не покладая рук, постился, как и все, порой отвлекался на разноличные работы – колол дрова, носил воду, помогал на строительстве соборной церкви.
