Одна мысль, старая, прежняя, всё не давала покоя. И вот, наконец, решившись, постучался он в двери княжеских хором.
…Князь долго со вниманием смотрел на испещрённое морщинами твёрдое лицо монаха, потом не выдержал, отвёл взор, сказал тихо:
– Узнал тебя, Иаков. Давно не видел тебя. Проходи, садись на лавку. Говори, какое имеешь ко мне дело.
Иаков скромно присел на край обитой парчой скамьи. Всеволод расположился напротив, взял наугад одну из лежащих на столе книг, придвинул к себе, прочитал вслух:
– «Откровения Мефодия Патарского»[271]. Чёл эту книгу, брат Иаков?
– Чёл, княже, – утвердительно кивнул монах.
– Стало быть, знаешь, что тут за предсказания. Явится при конце света народ и полонит всю землю. В последние дни, на скончании лета, отверзятся врата северские, изыдут нечистые народы, выйдут Гог и Магог и дрогнет земля от лика их. И убоятся все люди, и укроются в горах и пещерах, и некому будет погребать мёртвых. Как думаешь, Иаков, правду ромей Мефодий писал? Посмотри, что вокруг творится. На половцев глянь. Уж не наступили ли те времена?
– Нет, княже. – Иаков усмехнулся. – Где ж поганым сыроядцам землю всю покорить? Сколь раз бивали их! К тому же сказано в «Откровениях»: придут народы северские, незнаемые языци, половцы же отродясь на полдень да на восход от Руси жили. Я вот что скажу тебе, княже Всеволод, – продолжил монах. – Вот много лет уже гляжу я невольно на деянья твои, вижу неустройства и пакости разноличные на земле Русской. Думаю, почто так, но не инако получилось, и едва не за всяким лиходейством тебя, князь, вижу, твою руку, твою волю. Лукав ты, яко лиса, коварен, яко рысь, клятвы ты рушил, повеленья тайные отдавал – того ли, иного ли убить. Ох и много ж накопилось грехов на душе у тя! Вот и мыслю: Окаянному Святополку ты уподобился. Вершишь делишки свои недобрые за чужою спиною, чужими дланями от соперников своих и супротивников избавляешься. Кто Глеба Святославича сгубил? Кто Всеслава в поруб заточил? А князя Ольга греки по чьему веленью полонили? А к Ярополку кто убивца подослал? И чего ж добился ты, княже? Я уразумел: старался ты не для себя. Не хотел ратей, хотел мира и тишины. Но чего ж ты достиг? Погубил душу свою, но ради чего?! Ради чего, княже?! Вот баешь: «Откровения Мефодия Патарского», конец света, поганые. А кто виновен в том, что лютуют они и разор чинят? Кто виной гневу Божьему? Ты, князь, ты! Вспомни, как крамолу сеял на земле Русской, как на Волыни князей стравливал, как на Полоцк поганых навёл! До тебя никто не додумался до такого – путь поганым на Русь указывать! Не дьявол ли вёл тебя по пути сему? И не Господь ли на тебя разгневался, не Он ли наслал на землю Русскую половцев? Ибо что половцы? Половцы – батоги Божьи и посланы нам для испытания, для утверждения и укрепления в вере. Погляди окрест себя. Узри: города опустели, в сёлах пылают церкви, дома, гумна, а жители издыхают под остриём меча али трепещут в ожидании смерти. Полоняники, заключённые в узы, идут наги и босы в далёкую страну поганых сыроядцев, сказывая друг другу со слезами: «Я из такого-то города русского, я из такой-то веси!» Не найдёшь ты ныне на лугах своих ни стад, ни коней, ибо нивы заросли травой, и лишь дикие звери обитают там, где ранее селились христиане. Вот и вопрошаю тебя: почто же страдают и гибнут люди? в чём вина их? Думал ли о сём, княже великий?! Не потому ли, что за всю землю ответ несёт один – глава! А глава земли – ты! И наоборот, за твои грехи, за твои преступленья кару приемлет вся земля, все люди! Не токмо душу свою погубил ты злодеяньями своими, но другим душам, невинным, другим людям зло великое ты сотворил!
Всеволод внезапно разгневался, вскочил было со скамьи, но тотчас с глухим старческим стоном бессильно опустился обратно.
– Да кто ты такой, чтобы меня попрекать?! – злобно огрызнулся он. – Ты бы посидел, побыл в моей шкуре! А то – коварен, лукав, лжив, преступления, злодейства творишь! Ишь, разговорился! Языком болтать – оно легче.
Всеволод чувствовал, что запальчивой своей речью не то что монаха, но и себя не может ни в чём убедить.
Иаков, спокойно выслушав князя, сказал с печальной улыбкой:
– Кто я таков, вопрошаешь? Что ж, отвечу. Совесть я твоя, вот кто. И о словах, мною сказанных, прошу, помысли. Еже в чём неправ я, прости. Мне же дозволь уйти.
Он встал с лавки и, даже не поклонившись князю, исчез за дверями покоя.
Вот так, пришёл, излил душу, с неожиданной откровенностью укорил Всеволода в грехах, в преступлении перед землёй, и ушёл, словно не было его, словно это в самом деле не монах Иаков приходил, а совесть Всеволодова, и исстрадавшаяся душа его трепещет, он ищет лихорадочно оправдания своим делам, но не находит. Ибо не было и нет ему никаких оправданий.
Монах оказался прав, прав во всём.
