Не догадывался, не знал Олег, что каждую ночь в хазарский лагерь под Тмутараканью осторожно пробирается переодетый купцом ромейский вельможа, при тусклом свете факелов в походной веже ведёт он с Вениамином долгие лукавые речи. И золото, снова всюду блещет золото, идут в дело звонкие номисмы-скифагусы[131], от которых вытягивается лицо и вожделенно полыхают очи князька.
Не ведает Олег и того, что давно уже послана в Константинополь, к императорскому двору грамотка с золотой печатью, на которой аккуратными уставными буквецами выведено: «Всеволодово».
Не знает Олег, что в плавнях у кубанского устья затаился с отрядом дружинников киевский воевода Ратибор, а вместе с ним жгут кизячные костры на курганах вчерашние Олеговы дружки и соузнички – Арсланапа и Сакзя.
Если бы обо всём этом ведал беспокойный князь, не учинял бы он пиров на подворье, не дарил бы золото хазарской дружине, не был бы столь самонадеян и спесив.
Солнце клонилось к закату, багровый шар его отражался на зыбкой глади моря. Вениамин поднял руку с чашей вина, попросил слова.
– О, могучий и светлый князь! – возгласил он. – Мы благодарим тебя за щедрость и доброту. Но мы, хазары, такой уж народ: на добро всегда отвечаем добром. Обычай не велит нам оставаться в долгу. Поедем, славный князь, к нам в вежи. Испробуй наших яств. Они не так изысканны и обильны, но вкусны. Наш кумыс горячит кровь витязей не хуже заморского вина. А наши женщины красивы и страстны.
Олег улыбнулся:
– Что ж, уважу.
И весело крикнул гридню:
– Коня!
…Мчались в хазарский стан галопом, лишь ветер свистел в ушах и развевал буйные пепельные волосы князя.
Возле вежи высокий хазарин в розовом халате и мохнатой шапке ухватил за повод серого в яблоках Олегова коня. Двое других с любезными улыбками на скуластых лицах, бережно поддерживая князя под руки, помогли ему зайти в вежу. Олег, пошатываясь и вытирая разгорячённое потное лицо, тяжело присел на кошму.
И в то же мгновение взвился в воздухе аркан, тугая петля захлестнула Олегу шею, сразу несколько хазар с верёвками набросились на него, стали вязать, заткнули рот тряпицей.
– Хорошо, хорошо, князь! Такой ты мне больше нравишься! Тихий, спокойный, – давился от смеха Вениамин. – Эй, верные мои воины! Отведите его на пристань, передайте ромейскому патрицию!
«Переветник! Иуда! Отплачу тобе! Ворог! Погоди, свобожусь – голову тебе ссеку!» – Олег молчал и метался на кошмах, отчаянно пытаясь разорвать путы.
– Успокойся, князь. Зачем горячиться? – усмехнулся Вениамин. – Попалась птичка в клетку.
Хазары дружно захохотали…
Тишина царила на берегу, море подёрнулось лёгкой красноватой рябью, на волнах покачивалась большая хеландия[132] с двумя высокими мачтами. Полуголые гребцы-рабы застыли с вёслами в руках в ожидании приказа.
Едва хазары передали связанного князя дюжим грекам, как резкие взмахи десятков вёсел вспенили морскую гладь. Хеландия стремительно рванулась от берега.
Олега развязали, приземистый ромейский патриций в долгом одеянии, приветливо улыбаясь, сказал:
– Вот и всё, славный архонт[133]. Ждёт тебя долгая дорога.
– Куда вы меня везёте? – буркнул насупившийся Олег.
Хмель давно вылетел у него из головы, он кусал в отчаянии губы и сжимал пудовые кулаки. Так и хотелось двинуть по роже этого улыбающегося сладкоречивого ромея.
– По велению базилевса Никифора! – звучал над ухом бедового князя торжественный голос патриция. – Ты, архонт, будешь отправлен в почётную ссылку на остров Родос! Ждут там тебя покой и отрешение от мирских забот!
– Лукавством взяли, скоты! – Олег гневно смотрел за борт. Хеландия уносила его вдаль от родных берегов, и хотелось прыгнуть в пенившуюся морскую пучину – ведь смерть лучше позора, – но зорко следили за каждым его движением рослые стражи.
Солнце зашло, над морем воцарился мрак, только выплывший из-за туч тонкий серп месяца ласково освещал слабым серебристым сиянием бескрайнюю водную гладь.
А наутро в Тмутаракань въехал Всеволодов посадник Ратибор. Следом за ним гарцевали на своих низкорослых кобылёнках Арсланапа и Сакзя, рысил довольный улыбающийся Вениамин.
Хмурый Давид сдал город без боя.
– Обманом взял, боярин Ратибор! – бросил он через плечо посаднику, сверля его полным ненависти взглядом.
– На тебя зла великий князь не держит, – почтительно поклонившись, ответил ему Ратибор. – Мой тебе, княже, совет: не задирайся, но бери княгиню свою и чад да отъезжай в Русь. Великий князь добр, обид чинить не станет. Муром тебе даёт.
Давид угрюмо кивал. Он понимал, что другого выхода нет. Всегда покорный, спокойный нравом, безвольный и отрешённый, тихо и безропотно исполнил он грозное повеление дяди.
На быстроходных насадах отплыл Давид с семьёй к днепровскому устью. Долго стоял он на корме и мрачно смотрел на удаляющиеся стены навсегда потерянного для себя города. Но что терял, что оставлял он там? Чужую, братнюю, власть, чужую волю, несбыточные, как сон, надежды.
На море надвигался шторм, ветер раздувал высокие паруса. Горько усмехнувшись, Давид поспешил укрыться в ладейной избе.
