– Всё, что ты сказываешь обо мне – ложь! Не зорил я людинов, не обижал купцов и ремественников, но брал у них токмо потребное для собора да для стен градских! А ежели в крамолах ты меня упрекать умыслил, так ведай; не измышлял я ков, но отвечал токмо на ковы иных князей! Бог мне свидетель! На Всеслава ходил – да, но ведь Всеслав же первый начал котору ту! С Ольгом и Борисом бился – так опять же, они сперва на меня ратью пошли! Говоришь: не мне Ольга судить. Пусть тако. Но тогда и не тебе судить меня!
– Верно баишь! – вдруг раздался в поддержку Владимира чей-то голос.
– А и вправду! – тотчас крикнул кто-то ещё. – Бросил нас князь Ольг, не защитил Чернигова!
– Оставил за ся Ратшу звероподобного, а тот вместо того, чтоб город защищать, нас же рубить стал! Тогда, на стене, помните, люди добрые!
Под шумок двое дружинников спихнули Бояна со степени. Песнетворец ожёг Владимира колючим злым взглядом и поспешно скрылся в толпе.
Слово взял чернобородый посадский.
– Многое, что здесь сказывал ты, князь Владимир, верно. Но послухай глас народный и крепко-накрепко запомни его! Ведай: не дадим мы ся в обиду! Еже лихое измыслишь, еже житья от дружинников твоих народу не будет – сгоним тя! Град наш вольный, люд наш непокорливый! Мой те совет: княжить княжь, но нонешнее не забывай! Тиуны[135] твои в сёлах свирепствуют – остереги их! Ратные твои посадских грабят – пресеки разбой сей! Не дозволяй сильным губить слабых! Тогда токмо мир и тишина будут на земле Черниговской!
– Верно, Сежир! – поддержали люди.
– Кто сей человек? – тихо спросил Владимир дружинников.
– Сежир, гончар, староста посадский, – ответил ему отрок Столпосвят.
– Видно, человек разумный. Вот что, – обратился Владимир к Столпосвяту. – Как люд с площади схлынет, покличь его на княж двор. Потолковать надобно.
…Мало-помалу люди расходились, площадь пустела. Даже не верилось, что ещё каких-нибудь четверть часа назад вот этот спокойно запрягающий в телегу кобылу людин или этот кустобородый щуплый купчишка, торопящийся по своим делам на пристань, готовы были схватиться за топоры и в дикой ярости изрубить в куски и самого князя, и его дружину, и его ближних.
«Кто заводчик сей свары? Боян? – думал Владимир, кусая уста. – Да нет, не он. Он – смел, но прост. Были черниговские, такие как Славомир, Мирон, Тудор, – они подговорили народ. Народ! Опять народ! Есть людины, ремественники, купцы. А народ сей – толпа, та самая, беснующаяся, дикая, лишённая разума. Вот что такое народ! Нынче убедил я, одолел этот народ словом… Но заутре то ли будет?»
Владимир вздохнул и с сомнением покачал головой.
…Сежира он принял в сенях. Гончар долго перечислял обиды, чинимые тиунами и боярами в окрестных сёлах.
– С боярами разберусь, – пообещал князь. – Гляжу, распустились они. Резы[136] берут, о каких отродясь на Руси не слыхивали. А с тиунами-лихоимцами разговор короток – холопы они, холопами и впредь будут. Ролью свою пахать их заставлю. Вот тогда и уразумеют, каков он, пот ратая. А на их место поставлю тиунов честных, верных.
Сежир долго молчал, собирался с мыслями, затем резко вскинул голову, поднял на Владимира бесхитростные серые глаза, ожёг его пристальным, словно насквозь пронизывающим взглядом и раздумчиво промолвил:
– Дай-то Бог, чтоб слова твои с делами не расходились.
…В тот вечер выехал из Восточных ворот Чернигова одинокий всадник в доброй кольчуге, с притороченным у задней луки седла тяжёлым вьюком. Рыжие волосы непокорно пробивались у него из-под булатного шелома.
Был этим всадником любимый Олегов песнетворец Боян, держал он путь по Залозному шляху в далёкую Тмутаракань. Не знал Боян, что князя Олега уже в Тмутаракани нет.
Весной, едва сошёл с полей снег и зазеленела кое-где под лучами солнца первая молодая трава, Владимир выехал в Любеч. Грустное зрелище открылось глазам молодого князя и его дружинников, как только кони их достигли крутого днепровского берега. Впереди, на Замковой горе, стали видны обгорелые чёрные любечские стены, полуразрушенные бойницы, перекосившиеся, кое-как установленные ветхие ворота со следами стенобитных орудий. Поле перед крепостью, уже чистое от снега, рыжеватое, покрытое слоем сухой прошлогодней травы, было усеяно останками убитых половцев (своих скорбные любечане ещё осенью положили в гробы). Обломок стрелы, торчащий из земли, жёлтый череп, скелет в полуистлевшем кожаном доспехе, обронённый кем-то в жаркой схватке булатный шелом, труп лошади, пронзённой длинным копьём, расколотый надвое круглый щит, груда костей возле разломанной осадной башни – туры – столь жуткими выглядели следы прошедшей здесь полгода назад сечи…
Любечский посадник, малого роста мужичок в потёртом кафтане, выбежал навстречу князю и, приложив руку к сердцу, склонился перед ним в глубоком поклоне.
– Рады, вельми рады зреть тебя гостем нашим, – промолвил он, подобострастно улыбаясь.
