– Не гостить я приехал. – Владимир обвёл взглядом собравшихся вокруг градских старцев. – Отчего, вопросить хощу, град с прошлой осени не отстроен? Али древа у вас нету? Так поглядите окрест: вон сколь богата лесами земля ваша. Али мужиков у вас не хватает? А вон то чьи избы? А где сребро, кое я тебе прислал, Скиргайла?! По какому праву ты его в свою скотницу упрятал?
– Неправда то, княже! Обманули тебя лихие люди! – испуганно попятился посадник.
– А вон то чьи хоромы? Экие нарядные, украшенные. Не твои?! – указал Владимир на горделиво возвышающийся на холме, весь изузоренный, расписанный травами огромный дворец, обнесённый высоким тыном.
– Княже, прости! Повинен я! Бес попутал!
Посадник рухнул ниц, уткнулся лицом в землю и жалобно завыл.
– Встань, Скиргайла! – нахмурил чело князь. – Эй, дружинники! Под стражу, в поруб лиходея!
– Не губи! Пощади! Бери, бери всё именье моё – токмо в поруб не нать! – взмолился посадник.
Два дружинника по знаку князя подхватили Скиргайлу под руки и повели в поруб. Посадник писклявым голосом сквозь слёзы молил о прощении.
– Мразь экая! – сплюнул Владимир. – Ну а вы чего глядели? – окинул он грозным взглядом перепуганных любечских бояр. – Али в страхе держал вас сей супостат Скиргайла? Ещё оделся победнее, думал, не ведаю я, что он тут творит. Ступайте и народ скликайте на вече. Буду речь держать…
Посадские люди стояли перед помостом и, кто угрюмо, а кто с жадностью, вслушивались в слова князя.
– Дуб и сосну, для крепости потребные, сплавлять будем по реке. Аще есть средь вас люди, смыслённые в плотницком деле, аще у кого рука ко древу привычная – пригодитесь. Великое добро сделаете. Ибо оберечь град родной от ворога – деянье благое, Господу угодное. Моя же забота – обо всей земле Русской. Ибо Любеч – град древний, град торговый, град ратный. Ещё пращур мой, князь Ольг Вещий, вырвал его из хищных рук хазарских, пота и крови своей не пожалев. Будем же и мы достойны пращуров наших. Как мыслите: сами управимся аль новгородцев в подмогу звать будем? Ибо новгородцы испокон веков плотники самые что ни на есть лучшие на Руси были. Так издревле повелось.
– Да сами, чего уж там, – веско изрёк опирающийся на палку седой старик.
– И вправду. Грех нам на своё неуменье жаловаться! Нешто мы, братцы, хуже новогородцев?! – крикнул кто-то сзади.
– Вот и я мыслю, что сами управимся. Заутре ж и почнём, – заключил князь.
Вытерев ладонью вспотевшее чело, он быстрым шагом сошёл со степени. Гридни плотными рядами окружили его и сопроводили до княжеского терема, холодного и тесного.
«Да, здесь не Чернигов. Скиргайла, нечестивец, не заботился о хоромах княжьих. – По лицу Владимира скользнула усмешка. – Зато свои отгрохал, стойно царь какой. Ничего, получит за лихоимство»…
Из Чернигова вдогонку князю летела радостная весть: Гида благополучно разрешилась от бремени третьим сыном. Младенца нарекли Святославом в честь знаменитого предка, победителя хазар и болгар.
Едва оправившись после родов, молодая княгиня поспешила к мужу, оставив ребёнка на попечение кормилицы и нянек.
Владимир, недовольный тем, что Гида ослушалась его совета и всё-таки приехала в Любеч, принялся было ругать её, но жена, смело глядя на князя тёмными, исполненными упрямой решимости глазами, возразила:
– Без тебя не могла. Скучно было. Никуда отсюда не уеду…Везде хочу… С тобой быть.
И у Владимира не хватало сил спорить с ней. Обнимая княгиню за тонкий стан, он целовал её в нежные уста и чувствовал, как трепещет в его объятиях её хрупкое молодое тело…
Каждый день с утра и до вечера в городе кипела работа. Люди валили в лесах могучие дубы и сосны, везли их к крепости, распиливали, обрабатывали твёрдую, крепкую древесину, смолили её и рядами складывали. Постепенно вокруг Замковой горы на месте обгоревших старых стен вырастали новые, со сторожевыми башнями, воротами, городнями.
Как и прежде в Чернигове, Владимир днями пропадал на строительстве, объезжал крепость, отдавал распоряжения, а порой вместе с дружинниками и помогал горожанам в нелёгком их деле.
Старики, прослезясь, говорили про него:
– Вот будто второй Владимир Красно Солнышко сошёл на землю нашу. Поглядите, други: та же стать, и столь же красен собою и умён.
Молодой князь с облегчением и радостью замечал, что любечане привечают и уважают его.
«Слава Господу! Может, умиримся. Перестанут об Олеге мечтать», – думал он, слабо улыбаясь.
Поздними вечерами возвращался он в свой терем, стараниями Гиды преображённый, свежепобеленный, с майоликой[137] на стенах, с чистенькими, искусно вышитыми половичками в горницах и в сенях. Теплей и словно бы просторней стали утлые тёмные покои. Владимир дивился, спрашивал жену, когда же успела она так изукрасить хоромы, на что Гида отвечала с тихой ласковой улыбкой: княжье жильё – главная её забота.
…Намаявшийся за день, князь, как ложился на постель, так сразу и засыпал, ночь пролетала для него как одно короткое мгновение. Утром он снова спешил на крепостные стены, снова объезжал, указывал, следил, беседовал с древоделами, зиждителями[138], камнесечцами…
