Второй месяц под стенами Константинополя стояли мятежники. Против императора Никифора Вотаниата поднял бунт великий доместик Запада[146] Алексей Комнин, молодой талантливый полководец. Его сторону приняли многие влиятельные знатные лица: Палеологи, Дуки, Григорий Бакуриани. Но крепки и надёжны были стены Константинополя, в прошлом не один раз лавины мятежей разбивались о них и гибли, поверженные в прах. В Ромее правил всегда тот, кто владел столицей.
Понемногу шум стал усиливаться, Талец поднялся и подошёл к окну. В предместье святого Маммы, за высокой каменной оградой, царили тишина и безлюдье, во дворе неторопливо прогуливались вооружённые копьями стражники. Талец успокоился, вздохнул и лёг, снова погрузившись в раздумье.
Вот уже два года, как живёт он у Акиндина, купец не обижает его, кормит, он несёт охрану в монастыре и в хоромах. Но на все просьбы молодца позволить ему воротиться на Русь Акиндин отвечал отказом. Не раз порывался Талец уйти в забитый судами порт, отыскать какую-нибудь русскую ладью и уплыть на ней на родину. Но осторожный, вечно боящийся чего-то Акиндин всякий раз отговаривал Тальца, рёк тихим вкрадчивым голосом:
– Обожди ещё, хлопче, непокой на Руси. Попадёшь опять к поганым в лапы. Вот патриций один намедни заходил, вопрошал о тебе. Нать тебе с им побаить, как ни то.
Таил что-то Акиндин от Тальца, слишком уж заискивающи, льстивы были эти его улыбки…
Утром купеческий староста неожиданно вызвал Тальца к себе. Они сидели в высоких креслах, Акиндин маленькими глотками пил красное виноградное вино и взволнованно говорил:
– Мятежники ворвались в город. Новый базилевс отныне у ромеев – бывший доместик Алексей, из рода Комнинов. Надоть идти в Палатий, кланяться, нести дары. А для тя весть имею добрую, хлопче. Дом ненавистницы твоей лютой, Евдокии, пограбили, именье её растащили, а саму за власы да за ограду. Некого тебе отныне бояться. Кончилась власть любострастницы сей. Палками её погнали.
Талец выслушал новости холодно. Что ему, в конце концов, до Евдокии, он хочет домой, на Русь; здесь, в этом кишащем людьми городе, нет ему достойного места.
За время жизни в Константинополе Талец уже хорошо освоился в этом полном суеты и страстей неугомонном городе. Его поражали великолепные дворцы, храмы, дома вельмож, богатые ремесленные мастерские – эргастерии, торг, наполненный великим множеством товаров, бурлящий порт, у причалов которого стояли сотни самых разных судов – от маленьких лодчонок до огромных дромонов, от варяжских лойвов и шнеков до арабских кораблей с птичьими носами. И всюду кишела разноязыкая, пёстро одетая толпа горожан. Греки, армяне, сирийцы, арабы, фрязины, славяне – кого угодно можно было встретить на улицах и площадях ромейской столицы.
Тальца ужасала бедность и нищета, на Руси ему никогда не доводилось видеть такого огромного числа нищих и бездомных бродяг. Простолюдины ютились в высоких и очень узких домах, в которых было множество крохотных каморок, но и такое убогое жильё стоило очень дорого. Дома едва ли не громоздились друг на друга, а узкие и кривые улочки, невероятно грязные, были сплошь завалены отбросами. Грязь соседствовала здесь с роскошью, а страшная нищета – с ослепительным блеском.
Бездомный люд обживал портики и открытые галереи общественных зданий, толпы оборванных нищих ютились у подножий гордых колонн и прекрасных статуй. В суровую зиму положение этих людей становилось отчаянным, они умирали от холода и голода, и не было им спасения от бед и страданий.
Летом же, во время частых засух, нередко не хватало питьевой воды, и тогда у водяных цистерн разыгрывались настоящие побоища.
Горестно и страшно было Тальцу смотреть на эту нескончаемую борьбу за выживание, наполненную звериной жестокостью и дикостью.
«Они, ромеи, варварами нас кличут, сами же хуже дикарей живут», – с презрением думал Талец.
Он заходил в кишащие людьми кабаки и таверны, где продавались вино, лепёшки и рыба, слушал разговоры встречных купцов, бродяг, ремесленников, видел множество полуобнажённых прелестниц-гетер и с каждым днём всё сильнее ощущал: этот город и эта жизнь – не для него, здесь он чужой и лишний.
Ноги словно бы сами несли Тальца к бухте Золотой Рог, где покачивались на волнах корабли. Любил он подолгу рассматривать величавые военные дромоны, стреляющие, как он слышал, страшным греческим огнём, и длинные торговые хеландии.
Здесь, в порту, и окликнул его однажды молодой черноглазый высокий грек в розовой хламиде[147], с увесистым ларем в руках.
– Не скажешь, человек добрый, как добраться мне до предместья святого Маммы?
– Я сам оттуда. Дозволь, доведу.
Они свернули на кривую пыльную улочку.
– Ты, часом, не русс будешь? – спросил грек.
– Русич, из Чернигова.
– Вот как. Стало быть, мы с тобою земляки. – Грек рассмеялся и перешёл на русский. – Я-то ведь тоже с Руси, с Новгорода. Отец мой церковным списателем был. Нынче вот забросила судьба в Угрию[148]. Книги покупаю да пергамент. Переводить, переписывать на латынь для королевичей.
