– Что ж, упокой твою душу Господь, тестюшко! Не был ты мне союзником верным, жёг, грабил, убивал! Вот помянуть тебя хотел словом добрым, да доброго ничего ты на земле не оставил!
Сакзя, тот ушёл на берега Донца, к Осулуку. О плене своём старался бек не вспоминать.
…Мономаха же в Чернигове ожидала иная встреча.
Роксана, бледная, с красными от горьких слёз глазами, внезапно явилась к нему в горницу терема.
– Засекли моего Луку поганые! – оповестила она хриплым, прерывающимся рыданиями голосом. – У брода Зарубского нарвались мы на засаду вражью! Сама я едва ускакала, отбилась! Спас меня Лука, на коня усадил, а сам… – Роксана не выдержала и залилась слезами. – Пятеро на него сразу налетело! Ну и… Пал он, серденько моё! Ладо мой!
Владимир стоял посреди горницы, стискивал уста, молчал, понимая, что ничем ей в её горе не поможет, что слова утешения здесь пусты и не нужны. Обнял плачущую женщину, прижал к себе, расцеловал крепко в щёки, молвил наконец:
– Скорблю с тобой вместе!
Едва не силой усадил её на лавку, приказал челядину принести воды. Оставил Роксану у себя в покоях, Гиде и служанкам велел ухаживать за ней, как за болящей.
Что делать, как теперь быть, не знал. В голове стучал всё тот же извечный вопрос: «Неужели я люблю двоих?»
Спустя седмицу Роксана покинула его черниговский дом. Сказала на прощание, слабо улыбнувшись:
– Спаси тебя Бог, князь Владимир! Помог, не бросил, не отвернулся! Верно, не судьба мне на сём свете счастье отыскать! Сидеть мне одной-одинёшенькой, яко горлице на сухом древе! Вот к дочери в Плесков съезжу, потом и порешу, в монастырь мне идти али тако век свой и доживать в стольном, в тереме у Подольских врат!
Снова, в который раз восхищала его, князя, эта прекрасная женщина!
В глазах обоих стояли слёзы.
– Прощай! – чуть слышно прошелестели сказанные слабым нежным голоском слова. – Прости, если чем тебя когда обидела! Что не смогла полюбить так же, как ты! Буду молить Господа, чтобы у тебя и твоих детей всё было хорошо!
– И тебе… Удачи! Чтоб схлынуло горе горючее, чтоб радостной жизнь твоя стала! Ибо горе лечит один лекарь – время!
Она уехала, а он всё стоял у врат, всё смотрел невидящим взором вдаль и опять, в который раз, испытывал давно, казалось, ушедшее чувство.
Гида, почуяв неладное, спустилась к нему, встала рядом, протянула к мужу руки с широкими, будто крылья птицы, рукавами платья, обняла его, положила голову ему на грудь. Посмотрела снизу чёрными глазами на исполненное скорби лицо Мономаха, промолвила тихо:
– Я поняла! Ты её любил. Когда-то давно! Ещё до меня! Но ты не мучай себя! Она ушла… Из твоей, из моей жизни! Она не вернётся! Я знаю! Мы будем жить дальше! Растить наших детей!
И Владимир, крепко прижав жену к своей широкой груди, как-то сразу отвлёкся от воспоминаний. Воистину, что было, того не миновать. И не стоит сейчас страдать о несбывшихся надеждах, ведь впереди у него – свой, княжеский путь, борьба за столы, походы, битвы, победы. И устроение мирное земли своей, может быть, главное дело, которому он, князь Владимир Мономах, готов был отдать всего себя без остатка.
…В горнице на столе горела переливчатым светом свеча.
Уставными буквами вывел на листе харатьи Владимир:
«Зачем печалуешься, душа моя? Зачем смущаешь меня?»
По лужам и грязи, проваливаясь колёсами в рыхлую землю, летел по дороге на Волынь просторный крытый возок. Над крышей его клубился белый дымок – топилась печь.
У оконца, вся сгорающая от нетерпения и ярости, сидела Гертруда. Рядом испуганно жалась к стенке сноха – молодая княгиня Ирина. Гертруда гневно раздувала ноздри, кричала возничему:
– Быстрей гони, ирод!
Всем существом её владели возмущение и ненависть.
– Всеволод, это он подстроил! Вернул Петру-Ярополку Волынь, а Ростиславичам Червенские города отдал! А там – рудокопни, соль, железо, свинец, пути торговые! Проклятый Мономах моими землями, как своими, распоряжается, отдаёт их кому вздумается! И Ярополк, мой сын! Как позволил он себя унизить?! Чего ради Рюрик с Володарем подачки от Мономаха получают! Да что Мономах! Это Всеволод, Всеволод! Всё зло от него исходит! Раздавила бы тебя, гадину! Всю жизнь мне испоганил, иуда! Нет, не позволю я ему, не позволю!
Молодая Ирина напрасно пыталась унять злобу свекрови. Вдовая княгиня с презрением воззрилась на облачённую в тяжёлое разноцветное платье ромейского покроя сноху.
– Замолчи, дура! – крикнула она.
– Прошу Христом Богом, княгинюшка-матушка! Не гневайся, не кричи так громко. Услыхать могут, лихо нам содеют. Уж дома, во Владимире, душеньку отведёшь, – умоляюще пищала Ирина.
Её тонкий голосок выводил Гертруду из себя. Не выдержав, она размахнулась и влепила снохе звонкую пощёчину. Ирина жалобно завыла, размазывая по лицу слёзы.
– Не тебе меня судить! – Гертруда сердито хмыкнула. – Рожай себе, а в наши дела не суйся! Скудоумная ты!
