…Ярополк на вороном долгогривом скакуне выехал встречать мать и жену за ворота города. Едва увидел князь недовольную, сжигающую его взглядом Гертруду, как перестал улыбаться и, озираясь на спешащих следом дружинников и бояр, огорчённо вздохнул.
Княгиня-мать неохотно поднялась ему навстречу, не ответила на приветствия; горделиво вздёрнув голову, прошла не оборачиваясь мимо сына и его застывших с глупыми улыбками на лицах обочь дороги воевод.
Ярополк понял: дома, в хоромах, ждёт его нелёгкий разговор.
…Гертруда ярилась, расхаживала взад-вперёд по палате, заходилась в крике, срывала голос:
– Что ты за рохля такой?! За себя постоять не можешь! Тебя, дурака, облапошили, вокруг пальца обвели, а ты и рад! По какому праву уселись в твоих городах Рюрик с Володарем?! Отец твой умом не блистал, всю жизнь его младшие братья обходили, так и ты в него выдался! Сидишь, ждёшь, боишься! А чего, кого боишься?! Перед кем робеешь?! Перед кем спину гнёшь?! Так дождёшься, и Владимир потеряешь! Вон в Дорогобуже уже Игоревич сидит. Отнимут у тебя Волынь, опять будешь бегать по Европе, опять унижаться, поношения терпеть! А не помнишь, что отец твой был великим князем, что мать твоя – великая княгиня?! Всеволод – у него одно на языке: Ярославов ряд! Этим рядом любое своё преступление оправдывает! Нигде в Европе такого ряда нет! Там везде следом за отцом сын правит. Это только на Руси проклятые схизматики выдумали: старший в роду! Варварские обычаи, варварский закон, варварская страна! За тобой, сын, право на киевский стол! Помни, не забывай об этом.
– Но что же мне делать, мать? На кого опереться? – угрюмо вопросил Ярополк, недоуменно разведя руками.
– А ты подумай головой своей глупой! А то сидишь тут в кольце огненном, между Ростиславичами и Всеволодом, не знаешь, что и как делать! Всё на меня только и надеешься! Как же: мать подскажет, мать поможет! Ещё мать и воевать за тебя бы пошла – совсем было бы хорошо! – Гертруда презрительно скривилась. – А ты в Краков послал гонца?! А в Эстергом, к королю Ласло?! А к Святополку в Новгород?! Что, молчишь?! Тоже, князь!
Ярополк уныло передёрнул плечами. Ему хотелось сейчас покоя, собрался он на ловы, а мать со своими честолюбивыми мечтами тормошила, не давала ему ни на миг расслабиться, отвлечься, отдохнуть.
– Вот как сделаем, – Гертруда задумчиво подпёрла ладонью подбородок. – В скором времени свадьбу сыграем. Выдадим твою сестру Евдокию за Мешко, племянника польского князя Германа[213]. Подросла уже Евдокия, в соку девка, пора бы ей замуж. Вон Всеволод младшую свою дочь за штаденского графа отдал. И нам от него отставать не след. Через Евдокию будем с Польшей связь держать. Вот тебе, сын, и первый союзник. Потом к уграм гонца пошлём, к Изяславне и её сыновьям. Правда, Коломану этому я не верю: хитрый и гадкий змеёныш! Ну да там посмотрим. Тихо, не торопясь подготовить нам надо дружину, усилить её добрыми рыцарями. А зимой я снова в Новгород, к Святополку поеду. С ним сговорюсь. Вот так, с двух сторон, на Всеволода и ударим. Тебе – Киев, Святополку – Чернигов, королевичу Мешко – Волынь в кормление. И ещё! – Гертруда понизила голос, перейдя на шёпот. – В прошлый раз, когда я у брата твоего была, молвил он: пора бы Анастасии нашей жениха доброго сыскать. И предложил Глеба Всеславича. А что? Тогда и полоцкий сей волкодлак нашу сторону держать будет! Все вместях прогоним Всеволода с Мономахом в степь! Пусть помыкаются, узнают, каково оно – изгоями быть!
– Опасное се дело, мать. У Мономаха рать сильная, – сомневался и робел Ярополк.
– А мы что, слабы?! Если сделаем всё, как я думаю, не усидит Мономах в Чернигове. Ещё в степь, к половцам, надо бояр верных послать. Посулить им золото и богатую добычу. Тогда все, все против Всеволода встанут! Побежит он из Киева очертя голову, негодяй, никакая паучья сеть ему не поможет, никакие высокоумные слова его не спасут!
Гертруда вдруг улыбнулась и любовно потрепала Ярополка по голове.
– Ну, Пётр, решайся, – потребовала она.
– Я готов, – после долгого молчания решительно изрёк Ярополк. – Сделаю всё, как ты надумала, мать.
Гертруда сухо поцеловала его в щёку.
Возки подъезжали к Новгороду. Искрился лёд на глади Ильмень-озера, густо зеленел одесную[214] шляха ельник, солнце светило, било в глаза, лошади весело бежали, выпуская в морозный воздух белые клубы пара.
Гертруда приободрилась; словно сбросив с плеч груз утомительной дороги, оживилась, заулыбалась, велела челядинке принести серебряное зеркало. Долго смотрелась в него, разглаживала морщины. Приказала служанке насурьмить ей брови, покрыть белилами лицо, яркими румянами намазать щёки. После вторая служанка расчесала госпоже волосы, надела на голову цветастый убор с золотыми подвесками, вставила в уши большие серьги с точечками драгоценных смарагдов. Гертруда любовалась собой, мрачные думы уходили в сторону, их сменяли давние полузабытые воспоминания.
